Моя навсегда (СИ)

И хотя Оля была права — дети при ней ходили по струнке, Халаева ведь как-то ускользнула из палаты после отбоя.

— Не ходи, Ром. Никуда я тебя не отпущу, — игриво промолвила она и просунула под футболку обе руки. Легонько касаясь пальчиками, она прошлась от пояса до груди.

По телу пробежала сладкая дрожь. И Ромке стоило больших усилий отнять ее руки и сказать:

— Буквально десять минут подожди еще. Я — туда и обратно. Только проверю, что… все по палатам…

Она шумно вздохнула, села на край его койки.

— Ну, ладно. Только давай быстрее, хорошо? — она многообещающе улыбнулась.

Ромка наклонился, поцеловал Олю в лоб, выскочил из домика и припустил к корпусу первого отряда.

Алена Борисовна сидела на скамейке возле корпуса и грызла семечки. Ромка еще на подходе слышал, как она, не поднимаясь, рявкнула своим скрипучим, прокуренным голосом: «Первый отряд! А ну тихо, я сказала!».

Возня, доносившаяся из открытых форточек, сразу стихла.

— А ты чего бродишь? — спросила она Ромку. — Устал отдыхать?

— Халаева не заходила в корпус? — остановился рядом с ней Ромка.

Алена Борисовна расщелкнула семечку, сплюнула шелуху в кулак, отчего Стрелецкого чуть не передернуло, потом поинтересовалась:

— Просто скажите, Халаева в палате или нет? — злился Ромка.

— Ну, в палате. Халаева! — по-вороньи гаркнула Захарченко.

— Что? — отозвалась Даша.

— А в чем дело, Стрелецкий?

— Ни в чем, — буркнул Ромка, развернулся и пошел к себе.

Слава богу, эта дура ничего не учудила и пошла спать. Тот разговор все равно оставил неприятный осадок, но хотя бы тревога улеглась.

Скорее бы уже эта смена закончилась, вздохнул Ромка, подходя к вожатской.

Оля уже успела задремать, свернувшись калачиком на его кровати. Тоже ведь уставала за целый день. Он быстро разделся и осторожно прилег рядом, прижавшись к ней со спины. Она сонно заворочалась, теплая, мягкая, такая родная. Сначала Ромка не хотел ее будить, жалел, но истосковавшийся организм диктовал свое, слишком остро реагируя на ее близость. Запах волос и кожи пьянил.

Ромка прижался плотнее, забрался под подол тонкого платьица, горячей сухой ладонью жадно огладил бедра. Оля уже не спала и тоже дышала часто. Она зажималась немного поначалу от его слишком откровенных ласк, но вяло. А потом и вовсе позволила все.

Позже, разомлевший от наслаждения, Ромка лежал без сна и блаженно улыбался, прислушиваясь к тихому сопению Оли.