Моя навсегда (СИ)

Она, уткнувшись носом ему в плечо, уснула почти сразу. Сам он задремал лишь под утро.

А около восьми, где-то за полчаса до подъема, их разбудил требовательный и громкий стук в дверь. Долбили так, будто в лагере пожар, и хлипкая дверь ходила ходуном, готовая вот-вот слететь с петель.

Оля, перепугавшись, вскочила. Начала суетливо одеваться. Ромка натянул лишь шорты и пошел открывать, пока действительно дверь не вынесли.

— Если это Юрка… — бросил он, отодвинув шпингалет, и замолк, отступая.

В вожатскую ввалился наряд милиции.

За их спинами мелькала Алена Борисовна.

— Да, это он, — почему-то сказала она.

Опера отработали слаженно и быстро. Ромка и охнуть не успел, как его скрутили и повалили на колени. Руки до боли вывернули за спину, и тут же на запястьях защелкнулись наручники.

— Ч-что? Что такое? — дернулся он, но тут же получил дубинкой в бок.

Оля в ужасе закричала.

— Что вы творите?! За что?! Отпустите его! Алена Борисовна, скажите же! Он ничего не сделал!

Ромка ничего не понимал и задыхался, словно из комнаты вдруг выкачали весь кислород.

Происходящее казалось полным абсурдом. Фантасмагорией. Заведенные вверх и назад руки адски ломило, но невозможно было шевельнуться. Пульс строчил пулеметной очередью, разрывая перепонки. Сквозь грохот в ушах он едва различал, как один из оперов обрывисто и резко зачитывал:

— Поступило заявление о попытке изнасилования несовершеннолетней Дарьи Халаевой. Статьи 30 и 131 УК РФ. Лишение свободы до шести лет.

— Это какая-то ошибка! — рыдала в голос Оля. — Пожалуйста!

Ромку выволокли из домика на улицу. Грубо втолкнули в милицейский уазик.

— Рома! Рома! — с плачем кричала Оля, выбежав на крыльцо. — Куда вы его? Рома!

Ромка видел в тусклое заднее окошко, как она бессильно рухнула на ступень, сотрясаясь от рыданий…

— Плохи твои дела, — широко зевнув, сообщил Ромке следователь.

— Почему? Я Халаеву и пальцем не тронул, — голос звучал хрипло, и горло почему-то саднило.

Ромка до сих пор не мог поверить в происходящее. Ему все казалось, что сейчас он проснется, и этот дурной сон закончится. Но его уже который час мариновали в отделении.

Сейчас хотя бы с Ромкой разговаривали более-менее по-человечески. Пусть свысока, даже брезгливо, но без угроз.

А то ведь опера обращались с ним, как со скотом. Ребра от ударов дубинкой ломило и жгло, особенно если вдохнуть побольше воздуха или неосторожно повернуться всем корпусом.