Мой ангел злой, моя любовь…

Она встала напротив, но головы не подняла, чтобы на сына взглянуть, и долго смотрела на ребенка у него на руках, не произнося ни слова. Как обычно за эти дни, что она провела в Раздолье со момента приезда."

"Persona non grata для нее отныне был не только Андрей среди Олениных. С Анной она тоже предпочитала общаться как можно реже, но по крайней мере, обращалась к ней напрямую, а не через иных лиц, как делала это до сих пор по отношению к Андрею. Анна долго плакала, спрятавшись от всех, особенно от мужа, в гардеробной, злая на мадам Оленину за подобное упрямство.

Она же до последнего надеялась, что та приехала с Софи в Раздолье не только для того, чтобы быть на крестинах будущего наследника, которого ожидали на днях.

Анна увидела боль на лице Андрея, такого беззащитного, по ее мнению, сейчас, с младенцем на руках, такого открытого, и уже хотела было позвать его к себе, вынуждая уйти от матери, немым укором стоящей напротив. Как вдруг в тишине комнат раздался женский голос.

— Вы позволите мне? — и Алевтина Афанасьевна протянула руки, прося дать подержать ребенка. Сын и мать некоторое время смотрели друг другу в глаза, а потом она добавила, смягчая холодность голоса, от волнения в тот момент осипшего. — Je vous remercie…

Анна даже уголок подушки прикусила тогда, чтобы не вскрикнуть или не нарушить никак иначе ту невидимую связь, которую явственно ощутила между глядящими друг на друга матерью и сыном. А потом Андрей кивнул и положил в протянутые руки ребенка.

И тут… Алевтина Афанасьевна, глядя на младенца, шевельнула уголками губ в подобии улыбки, совсем позабыв за эти годы, каково это — улыбаться.

— Она схожа с вами овалом лица. И глаза… глаза Олениных, удивительно голубые, как небо. А разрез их, как у Марьи Афанасьевны-покойницы. Вы были таким же младенчиком в точности… до кончиков ресниц… Вы были прекрасным младенчиком…

После этих слов, словно боясь сказать еще что-нибудь, что она посчитала бы лишним для себя, Алевтина Афанасьевна вернула ребенка Андрею, поджав по привычке губы, а после развернулась и вышла, не произнеся ни слова более.

И Анна уткнулась лицом в подушку тогда, чтобы скрыть рыдания, рвущие грудь ее ныне от смеси чувств, разрывающих грудь сейчас…

— O mon Dieu! — разозлилась на себя Анна, когда в отражении в зеркале подозрительно заблестели глаза. Она всегда плакала, когда вспоминала этот момент, никак не могла сдержать эмоций.