Если до Рождества не напросятся…"
"Тетушка зашла к ней в спальню проведать перед сном, благо Алевтина Афанасьевна настояла на том, чтобы невеста ночь перед венчанием провела не во флигеле, как нежеланная гостья, а уехала в церковь именно из усадебного дома. Удивительно, но подготовили Анне на ту ночь ее прежние покои, такие знакомые сердцу. Словно вспять повернули время на несколько лет, как иногда казалось Анне.
— Спросить тебя хотела, милочка моя, — Вера Александровна выглядела несколько смущенной, что заставило Анну удивленно взглянуть на тетушку.
— Нет, не про обязанности жены перед мужем, что ждут тебя завтра. Мадам Элиза, мне на удивление, отчего-то ранее срока положенного просветила тебя в том. Касательно мальчика… что с ним после венчания твоего будет? Ты ведь понимаешь — все эти толки, что ходят вкруг этого дитя… они могут принести немало огорчений любому мужчине, даже тому, кто в особом расположении…
— Я подумаю над этим, ma tantine, — пообещала быстро Анна, давая всем своим видом понять, что не желает говорить о Сашеньке.
И так ей мадам Элиза проговорила почти весь вечер, который Анна провела подле них во флигеле, лишь упреки о той недосказанности, которая по-прежнему висела между ней и Андреем.
Степень ее родства мальчику. То, о чем она отчего-то не желала заводить разговор до того момента, когда станет венчанной женой. Анна боялась после всего, что ей довелось узнать о прошлом Андрея, что тот несколько разочаруется в ней, когда узнает об этой лжи.
Или Анна сама несколько разочаруется в нем, если он не сможет скрыть своего облегчения при этой вести, что Сашенька не ее сын.
Оттого и оттягивала момент этого разговора, как могла, на неудовольствие мадам Элизы. Ах, будь ее воля, она бы вообще молчала и далее о том! Но только после ухода Веры Александровны, когда даже новый французский роман не мог отвлечь ее, Анна вдруг поняла, что не должно более потакать своим страхам. А еще не должно потакать своей гордыне, которая заставляла ее, пусть не прямо, но давать пищу толкам, ходившим по округе, вредя тем самым скорее себе, чем кому-либо иному.
Был ли это Лозинский там, у ограды городского дома тетушки на Поварской? Или глаза обманули ее? О, если бы это было так! Отчего-то ее даже дрожь пробрала при мысли о поляке, несмотря на духоту летней ночи. Для нее Лозинский вдруг стал неким символом краха или предвестником беды, которая обманчиво кажется не стоящей тревог.
