Мой большой... Босс

— Да уж ты помолчал бы, герой-любовник, — скептически кошусь на него, — как там боевая мышь поживает? Натянул ее на свой… глобус?"

"И после этого резко ухожу от удара, потому что мелкий не задерживается с ответочкой.

Коньяк летит на пол, блокирую придурка, беру на удушающий на ковре. Держу, чтоб немного пришел в себя.

Он, конечно, неплох, но против меня и массой и умением — щенок.

— Ладно, — хрипит Тимурка, — ладно… Пусти…

Пускаю.

С огорчением смотрю на разлившийся не только из стакана, но и из опрокинутой в процессе борьбы бутылки коньяк, иду к дверям, распахиваю настежь.

Выхожу на улицу, на дощатый настил веранды, прямо, как есть, босиком, в домашних брюках и футболке.

На улице уже ноябрь, прохладно, но мне кажется, что даже кожа пропахла спиртным. Два дня я тут сижу, отдых себе устраиваю…

Учитывая проведенный в делах и разъездах месяц, нормально отвлекаюсь.

Раз уж по-другому не светит.

Тимурка, потирая шею, выходит следом, бухается в подвесное кресло. Оно издает жалобный скрип вверху, где крепление.

Надо проверить, непорядок… Оно должно быть рассчитано даже на мой вес…

О чем я думаю? О чем я опять, вашу мать, думаю?

— Слушай… ну, ладно, она — немая… Но ты-то, вроде, с языком… — начинает рассудительно Тимурка, — вон, как с партнерами нехило пообщался недавно… Почему нельзя поговорить?

— Пробовал, — неохотно отвечаю я.

Ну вот не любитель рассказывать про такие вещи, вообще, не любитель болтать, но здесь, похоже, до критической точки дошел.

Надо все, что внутри у меня, хоть как-то сформулировать, хоть как-то в голове уложить… А кому еще рассказать, как не Тимурке? У него, тем более, у самого трабблы, на мою грубость среагировал вполне однозначно. Придавила, значит, боевая мышка его, и нехило так…

— На следующий день сразу, как узнал, что она деньги вернула. И к врачу сходила.

— О, то есть, тот мозгоправ пригодился, которого я искал?

— Да, — киваю, — ходит к нему. Правда, результатов не знаю. Не колется.

— Этот — самый лучший. — Тимурка усмехается, — потому и не прогибается… Ну и что? Поговорил с ней? На следующий день?

— Нет, — коротко бросаю я, оглядываюсь, присаживаюсь на ледяные подушки дивана, изо рта пар идет. Но мне это надо сейчас. Охладиться. Немного голову остудить. — Она… Не стала ничего говорить.

От воспоминаний опять все внутри жмет злобой, яростью и бессилием.