Негромко звякнули железки на толстой металлической цепи.
– Все это странно, – сам себе сказал он, – очень странно.
– Зачем Геннадию Ивановичу убивать Вадима?
– А Оленьке зачем?
– Я не знаю, – призналась Марина. Версии о шантаже как-то сами собой отпали."
"– И я не знаю, – задумчиво проговорил Федор. – Генрих Янович собирался кататься на лошадях, хотя за завтраком не сказал ни слова, когда Галка ныла, что хочет «на лошадок». Почему он не стал кататься? Или это совпадение? Или нет?
– Скорее всего совпадение.
– Из чего это следует?
Марина подумала немного. Лес все сгущался, а до корпуса было далеко.
– Из того, что Генриху Яновичу тоже нет никакого резона убивать Вадима.
– Если мы не знаем таких резонов, это еще не значит, что их нет, – объявил генерал, – однажды некая профессорша открыла мне эту бессмертную истину. Ну как? Мы их не знаем или их нет?
Марина смутилась, и он это понял, потому остановился, притянул ее к себе и неожиданно и вкусно поцеловал в губы.
Дышать стало трудно.
Кожа на спине покрылась мурашками. Кажется, даже уши втопорщились, как у кошки.
У той самой, которую он гладил по пыльной лобастой башке большой загорелой рукой.
Мужчина, у которого такие руки, не может быть кретином. Почему она сразу этого не поняла?
Он отпустил ее так же неожиданно, как притянул, даже вроде оттолкнул немного, взял за руку и повел за собой.
Он все время будто забывал, что в этой игре две команды, а не одна, его собственная. Он играл по привычке, уверенный, что играет один, а потом вступала она – со всей своей неожиданной пылкостью, дивной кожей, медными волосами, повернутыми концами внутрь, крепкой маленькой грудью, которую он уже трогал и видел, и это было еще хуже, лучше бы не знать! – и игра перестала быть игрой.
«Сурьез» начинался, как любил говорить дед, генерал Тучков Второй, дошедший до Кенигсберга.
– Валентина Васильна тоже не пошла кататься, – сказал он через некоторое время. – Между прочим, именно эти двое, Валентина и Вероникин дед, во всеуслышание объявили, что любят лошадей.
Помнишь?
– Помню, – с запинкой согласилась Марина. Встопорщенные уши горели. – Генрих Янович что-то говорил про Кубань и про то, что цыгане лучше всех обращаются с лошадьми. А Валентина рассказывала, что она в молодости… носилась.
– Да. Что-то в этом роде. И ни один, ни вторая кататься не пошли. А, черт побери.
Марина сбоку на него посмотрела.
– И способ убийства! – с досадой сказал он.
