Кайлу было три года.
– Кайл? – переспросила я.
Нет, не может быть! Таких совпадений не бывает!
– Да, – горько усмехнулся Рэндольф. – Так его звали.
А что, если горничная выдала чужого ребенка за своего, чтобы укрыть его? Сказать ли об этом? Нет, пожалуй, сейчас не стоит. Лорд решит, что я все придумала, услышав имя. Что пытаюсь ударить в ответ – ударить в самое больное. Пусть Акиль расскажет ему утром. Акилю он должен поверить.
Еще несколько дверей, Рэндольф называл имена.
Кого-то я помнила, кого-то не успела узнать. В любом замке всегда было много народа, жили родичи – от близких до тех, с которыми и родство удавалось припомнить не сразу, но не бросать же вовсе; а также – доверенные слуги, к которым относились почти как к равным.
Я пыталась не слушать. Цеплялась за мысли о мальчишке, который сейчас, наверное, спал где-то в замке. Возможно, своем собственном замке. Не помогало.
Потому что даже если наследнику удалось уцелеть – сколькие погибли? Взрослые. Дети. Пусть не дети знатных родов. Конюшата, поварята, пажи – кто их считал? Кто помнил? Кто помнил горничных, лакеев, конюхов? Да, чернь, но ведь люди же. Иначе не мчались бы мы с Акилем за выжившими после того, как погибла деревня, не рисковали бы жизнью – своей и солдат – ради пятерых крестьянских девок.
Маргарет, в отличие от Рэндольфа, должна была помнить слуг.
Маргарет, повариха, которая плюнула мне в лицо, узнав, кто я. Как ей удалось уйти живой? Спрашивать я не стану. Как удалось уйти живым Рику?"
"Рэндольф прав – я не забуду. Ни отца, ни братьев и маму. Но не забуду и тех, кого убил мой отец. Не Мортейны виновны в том, что произошло в замке, даже если в самом деле схватились за оружие первыми. Так не казнят заговорщиков. Так вычищают будущие владения – всех под корень, чтобы некому было потом мстить.
«Око за око» – гласил древний закон, который едва ли когда-то будет забыт.
Ричард тоже его чтил, когда выжил и вернулся убивать того, кто лишил его семьи. А теперь моя очередь помнить – око за око. Только и за Ричарда есть кому мстить. Сколько крови должно еще пролиться, сколько жизней оборвутся прежде, чем не останется никого? Я последняя в роду. Значит, две. Его и моя.
