Его лицо было белым, как мел. Павел вернул кроссовку туда, откуда ее достал, и посмотрел на нас.
— Ну все. Вот теперь я вызываю своих. Дальше молчать уже нельзя.
Я поморщилась и попросила:
— Можно, обойтись как-нибудь без нас? Не то чтобы я избегала встреч с органами, мой паспорт ты наверняка пробивал. Но было бы здорово, если бы ты обо мне не упоминал. Это значительно облегчит мне жизнь.
Участковый, хмурясь, смотрел на меня, потом ответил:
— Если бы это зависело от меня, я бы промолчал. Но как мы заткнем рот людям? Они точно о тебе расскажут.
Боюсь, побеседовать со следователем все же придется.
— Тогда хотя бы не упоминай, что я участвовала в расследовании. Оставим версию с книгой. Например, что я расспрашивала народ и делилась с тобой их рассказами. А ты подумал, почему бы не вспомнить старое дело. А на Милу и этот дом вышел сам.
— Хорошо, это я сделаю, — кивнул собеседник. — Тогда вам с Игнатом надо отсюда уезжать, — оглянулся вокруг и покачал головой: — Ладно, давайте, я сам вас отвезу и сразу вернусь сюда.
Тут езды минут пятнадцать. Ничего с этой кроссовкой не случится. Одиннадцать лет в сарае пролежала.
На всякий случай участковый сфотографировал кроссовку в куче мусора, прикрыл ее валяющейся рядом деревяшкой, и мы пошли к машине.
Павел быстро довез нас до дома, высадил у ворот и умчался. Уже темнело, а ему еще нужно было вызвать бригаду. Мы с Игнатом в молчании зашли во двор. Мой спутник дошел до лавочки и опустился на нее. Я присела рядом. Какое-то время он молчал, потом тихо спросил:
— Ты, правда, думаешь, что Люба осталась жива? Я даже надеяться на это боюсь.
Столько моих надежд не оправдалось.
— Я допускаю, что это возможно. Ты прав, не стоит слишком на это рассчитывать. Кроссовка могла оказаться там случайно. Но проверить версию нужно. Сейчас эксперты осмотрят весь дом. Может, что и найдут.
Дальше мы снова сидели в тишине, погруженные в мрачные раздумья. Я пыталась понять, что произошло с Любой. Если ей все же удалось выбраться из реки живой, почему она не сообщила родным, Игнату? Допустим, сначала девушка была в шоке, возможно, в беспамятстве.
Но потом что ей помешало хотя бы весточку о себе подать? Я снова повернулась к своему спутнику.
— Послушай, я почти уверена: если Люба тебя, и правда, любила, она должна была дать о себе знать. Вспоминай! Это могло быть что угодно: странное сообщение на телефон с незнакомого номера, письмо, записка. Скорее всего, без подписи, но с каким-то опознавательным знаком, понятным только для тебя.
