Как можно залезть в квартиру к женщине и говорить, что у тебя с ней отношения?
Как можно всем вокруг наврать, что ты сделал ей предложение и вы скоро поженитесь, когда это и близко не так?
Как можно вообще думать, что бывшая жена к тебе вернется, когда ты унизил ее изменой и ушел к другой?
Это все не вяжется у меня в голове, и объяснить это можно только одним — у Островского, по всей видимости, поехала крыша.
Но главное я все-таки ухватил — не стала бы Инга махать перед этим тараканом сковородкой, испытывай она к нему хоть что-то, кроме ненависти.
Его готова гонять сковородкой, а вот мне принесла блины. Что называется — почувствуйте разницу.
Значит… я — ревнивый баран.
— Инга, ты все это серьезно сказала? — спрашиваю с надрывом.
Она смотрит на меня выразительно, кивает.
В этот момент внутри меня что-то ломается, трансформируется. И я больше не чувствую к ней никакой злости, обиды, все это уходит. Инга снова кажется мне самой милой, самой прекрасной женщиной на земле, и внешность тут ни при чем.
— Царица моя, — говорю внезапно охрипшим голосом. — Иди домой и жди меня, я скоро вернусь…
— Инга, не уходи! — пищит Островский.
Как и в прошлый раз, она смотрит то на него, то на меня, чуть заметно кивает мне и исчезает в квартире.
А я снова хватаю Островского за шиворот.
— Какого хрена ты, мразь, мне тогда наговорил?
Трясу его, как грушу, а он пищит испуганным голосом:
— Я в полицию позвоню…
— Если будет чем звонить, — говорю с издевкой.
С этими словами тащу Островского к лестнице.
Как под конвоем веду на первый этаж. А он настолько рад, что я его отпустил, что перепрыгивает через две ступеньки, стремясь как можно быстрее попасть к выходу.
Когда спускаемся на первый этаж, он спешит к двери, но не успевает улизнуть.
Я хватаю его сзади за шею.
— Отпусти, — жалобно пищит Островский. — Больно…
— О, это еще не больно, — скрежещу зубами. — Слушай меня, таракан помойный. Если ты еще раз хоть на километр к Инге подойдешь, я тебе сломаю ноги. Буквально! Ты хорошо меня понял?
— П-п-понял… — отвечает он, заикаясь.
"
"— Отлично, — цежу зло. — А теперь пошел вон…
Он чувствует, что я хочу пихнуть его в дверь и кричит:
— Она же закрыта!
— Правда? — наигранно удивляюсь.
С силой впечатываю его лицом прямо в железо.
— Ай! — пищит Островский болезненно и оседает на пол, наконец выпустив из рук ромашки.
— Надо же, и правда закрыта, — усмехаюсь зло.
Кривлюсь, видя, как у него из носа начинает течь кровь.
