Несмотря на неудачную попытку, облаченный весь в кожу Дариус разбил окно локтем, и, ухватившись за перегородки, выдернул из проема раму. Отбросив ее в сторону, они проникли с Торментом внутрь, принимая материальную форму в гостиной…
Как раз вовремя, чтобы успеть уловить вспышку красного, нырнувшую во внутреннюю дверь, ведущую вниз в противоположном конце дома. Не сговариваясь, они бросились с Торментом следом, добежав до двери, отпираемой поворотом штырей.
Медный механизм, означающий — его не сдвинуть ментально.
— Держись в стороне, — приказал Тормент, наводя дуло пистолета.
Дариус слегка дернулся назад, когда прозвучал выстрел, а затем толкнул дверь плечом, распахивая ее.
На лестнице, ведущей вниз, было темно, за исключением пробивающего сюда сумеречного света.
Топая сапогами по каменным ступеням, они спустились вниз, и уже по утрамбованному земляному полу, побежали за фонарем… и витавшему в воздухе запаху вампирской крови.
Срочность гремела в венах Дариуса, гнев воевал с отчаянием.
Он жаждал вернуть женщину… Дражайшая Дева-Летописеца, как, должно быть, она страдала…
Послышался звук хлопка, а затем подземный тоннель стал черным, как смоль.
Не сбавляя шага, Дариус устремился вперед, ведя рукой по стене, чтобы не сбиться с курса. Не отставая, Тормент шел следом за ним, и эхо их шагов помогло Дариусу определить конец тоннеля. Остановившись как раз вовремя, он попытался нащупать руками замок на двери.
Который, симпату не хватило времени за собой запереть.
Распахнув тяжелые деревянные панели, Дариус вдохнул полные легкие свежего воздуха и увидел удаляющийся впереди фонарь, через лужайки.
Дематериализовавшись и снова приняв форму, он перехватил симпата с вампиршей возле конюшни, преградив им путь таким образом, что похитителю пришлось остановиться.
Дрожащими руками пожиратель грехов поднес нож к горлу своей пленницы.
— Я убью ее! — крикнул он. — Убью!
Стоявшая рядом с ним женщина не выказала ни малейшего сопротивления, не попыталась вырваться, не молить о том, чтобы ее спасли или отпустили.
Она просто смотрела перед собой, ее призрачные глаза, казались безучастными на мрачном лице. На самом деле не было кожи бледнее, чем та, в свете луны. И, воистину, может у дочери Сампсона и билось под ребрами сердце, но ее душа умерла.
— Отпусти ее, — приказал Дариус. — Отпустишь ее, и мы оставим тебя в живых.
— Ни за что. Она моя.
