Мой неласковый Монстр

Светочка, я отомщу за тебя, и мне неважно, каким способом, потому что я давно уже внутри труп.

Все эти годы Арман жил в надежде быть свободным, тогда как я жил только с желанием убить того, кто был виновным в гибели моей семьи. Это моя цена, и если для этого мне придется убить Армана, солдата, которого я, по сути, сам воспитал, то я пойду на это ради своего погибшего ребенка, ради справедливости.

* * *Я устал быть ее хозяином. Оказывается, это тоже работа, и я ненавижу это даже больше, чем быть рабом.

Мне это отвратительно до такой степени, что хочется содрать с себя кожу и нарастить новую.

И чтобы Еся все забыла и все с нуля. Но так не будет, и точно не со мной.

Я устал делать ей больно, подчинять себе, воспитывать ее. Я устал видеть слезы этой девочки, они мне уже осточертели, и вся эта затея уже давно кажется мне неправильной.

Неправильно мстить таким же способом, неправильно было похищать ее и делать рабыней. Это была идея Данте. Я сразу согласился. Данте ведь не мог ошибиться… не мог.

Я верю Данте, как своему богу. Он меня спас. Я ему должен, вот только теперь каждый час с Есей для меня пытка. Пытка для моих мозгов, которые она умело трахает, и пытка для моего тела, потому что хочу ее, а нельзя. Нельзя, блядь, это просто неправильно.

Еся сегодня все время ко мне прижималась, и это было так странно. Я никогда не спал с женщиной всю ночь. Никогда. С ней это было впервые. Я ощутил себя живым сегодня впервые за долгие годы, даже за десятилетия.

Все, что мог, — прижать Есю к себе, вдохнуть ее нежный запах ландышей и молчать.

Мне нечего было сказать ей, я не знал, что нужно сказать, что ей поможет. Ничего уже, все давно решено. Я отдам Есю и забуду. Забуду обо всем, я отомщу.

Сегодня утром моя рабыня разбудила меня. Я проснулся оттого, что Еся мою ладонь целует. Нежно, гладит меня по шее, смотрит в глаза. Она уже ничего не говорила. Просто молчала. Я тоже. Похоже, мы слишком далеко зашли.

Я поднялся и притащил аптечку, обработал ее раны. Еся и тогда молчала, периодически вздрагивая от боли, и еще она боялась шипящей перекиси.

Это было странно, мне не нравилась ее боль. Мне это никогда не нравилось. Лучше бы у меня болело. Я привык, но я не хотел, чтобы Есе было больно. Только не ей.

* * *Говорят, перед смертью не надышишься, — наверное, это правда. Эти последние дни мы проводим в молчании, иногда только говорим, но теперь всегда спокойно. Мы даже шутить начинаем, я каждый раз радуюсь, когда вижу улыбку Армана.