— Этот торт не для тебя.
— Ты сошел с ума за десять минут своего отсутствия, — Оливер уставился на меня широко раскрытыми глазами. — Что с тобой случилось? Разве Дурбан не заполучила последнюю книгу Генри Плоткина и не выместила свой гнев на тебе?
Дерьмо.
Книга «Генри Плоткин».
Я оттолкнул Оливера вилкой, все еще сжатой в его грязном кулаке, и набрал номер Хетти свободной рукой.
Она полузевнула полупроговорила.
— Да?
— Даллас заболела. Тебе нужно прийти сюда и позаботиться о ней, пока родственники не прибудут примерно через два часа.
— Ах, да? — ее энергия вернулась десятикратно. — И что, черт возьми, ты собираешься делать в это время?
— Отмораживать свои яйца.
Я мог бы послать Кару сделать это.
Это был бы не самый галантный поступок, который я когда-либо делал – Кара находилась на тонкой грани между пятидесятыми и шестидесятыми, получила травму спины и заслужила отпуск на Рождество, но это тоже не неслыханно.
Черт, я мог бы послать любого из шести своих помощников младшего разряда.
Но я этого не сделал.
Что-то заставило меня присоединиться к трехсоттысячному строю у моего местного «Barnes & Noble» за шанс получить в свои руки совершенно новую четырнадцатую и последнюю книгу в серии Генри Плоткина.
Генри Плоткин и трупные призраки.
И под «шансом» я подразумевал, что обязательно получу ее для Печеньки. Даже если мне придется вырвать ее из рук смертельно больного осиротевшего детсадовца.
Я без колебаний поджег бы все это место, если это означало возвращение с заветной книгой.
Это было то, чего она хотела, то, чем она планировала заняться сегодня вечером и, ей-богу, она это получит.
На моем лице отразилось хмурое выражение, когда несколько репортеров на морозе брали у людей интервью о том, как долго они стояли в очереди (от четырех до семи часов), как они планировали скоротать время до открытия магазина утром (с горячими напитками и спальными мешками) и что, по их мнению, произойдет в книге (эту часть я пропустил).
Я размышлял, как достиг этого нового минимума в жизни.
Я никогда не делал ничего такого отдаленно неудобного для кого бы то ни было. Даже для моей бывшей невесты, которую, как мне казалось, я терпел.
Морган могла только мечтать, что я буду стоять в очереди за ней всю ночь. Я приходил в ярость, когда она посылала меня за тампонами, если было уже девять вечера.
Может быть, чувство вины и заставляло меня страдать в двадцати пятиградусный мороз, но я так не думал.
Во-первых, у меня не было совести.
