Она любила эти глупые книги.
Я выглянул наружу, нахмурившись. Снег свален в гигантские белые валуны.
— Она тепло оделась, когда уходила?
Голова Оливера вылетела из тарелки перечного супа. Он уставился на меня, ложка выпала из его губ.
— О, на самом деле я не видела, как она уходила. Я делала покупки, — Хетти трижды обернула шарф вокруг шеи, засунув руки в варежки.
Было так холодно, что она надела несколько слоев одежды для своей короткой прогулки по лужайке к дому.
Мои ноздри раздулись.
— Она, наверное, носила там детскую куклу и сандалии.
Хетти рассмеялась.
— Зная ее, наверное, — она помахала мне и Оливеру, прежде чем уйти.
Я оставался неподвижным еще несколько минут, пока Оливер пялился на меня.
Он сунул ложку в тарелку и отхлебнул.
— Знаешь, ты можешь просто позвонить ей.
Я мог бы.
Но она не ответит.
Я подозревал, что ей не понравилось, что я исчез последние несколько дней.
– Я возьму пальто и шарф, чтобы Джаред отвез ее к ней, — я покачал головой, изображая раздражение, хотя я был больше обеспокоен, чем взбешен.
— Я скоро вернусь.
Поднимаясь по лестнице, я напомнил себе, что ничего не должен Даллас. У нас всегда была договоренность, и она это знала.
Что, если мы не виделись несколько дней? Меня она тоже почти не искала.
Добравшись до комнаты Даллас, я с удивлением обнаружил, что она все еще внутри. Тем более, что она лежала в постели.
Печенька и не помышляла о сне раньше часа ночи.
Тем не менее, неоново-красная семерка смотрела на меня из будильника на ее тумбочке.
Роза рядом с ним завяла, и только два лепестка цеплялись за нее изо всех сил. Я не мог понять, почему она до сих пор не избавилась от этой дурацкой штуки.
— Дай угадаю, — я ввалился в ее комнату, — ты наняла кого-то, чтобы стоять в очереди за тобой, чтобы тебе не пришлось двигать своей драгоценной задницей…
Остаток фразы застрял у меня в горле, когда я наконец увидел ее мельком.
Наверное, впервые в жизни Даллас Коста выглядела ужасно.
Вишневый румянец окрасил ее щеки, но весь румянец исчез в других местах, оставив ее такой же бледной, как ее умирающая роза. Белые хлопья усеяли ее губы, лишенные влаги, а глаза покрылись тусклой глазурью.
Я положил руку ей на лоб.
Она пылала
— Иисус, — я отпрянул, — ты горишь.
Она была слишком не в себе, чтобы говорить. Или двигаться.
