Пока я этим занимался, я поменял воду ее розе, так как знал, как сильно ей нравилась эта уродливая голая штучка, а потом приготовил чай и тосты с арахисовым маслом.
Я устроился на матрасе и кормил ее, поднося бублик к губам и произнося уговоры:
— Еще один кусочек, милая. Ты можешь сделать это. Я знаю, что ты можешь. Я куплю тебе всю перуанскую еду в мире, если ты съешь этот хлеб.
Она не ответила.
Конечно, не поблагодарила меня.
Просто глотала маленькие кусочки тоста, не чувствуя его вкуса."
"Я не мог винить ее.
Независимо от того, что она чувствовала ко мне, я точно знал, что она вылечила бы меня, окажись я на ее месте.
Я был трусом. Ребяческим дураком за то, что наказал ее за то, что она не любит меня.
Как только ванна наполнилась, я снял с нее одежду и провел ее внутрь, перетащив стул от туалетного столика. Судя по ее тихим стонам, я понял, что очень хорошо втирал шампунь в ее кожу головы.
После ополаскивания я намылил каждый сантиметр ее тела мягкой губкой с мылом. Простое дыхание, казалось, причиняло ей боль.
Отличная работа, ублюдок. Как ты мог быть таким эгоистичным?
В какой-то момент вода стала холодной.
Я отнес ее в постель, усадил на распростертое полотенце и похлопал по ее сухим походным трусикам вверх по ногам. Затем я снял полотенце и накинул ей на плечи одеяло.
— Ты забыл остальную часть моей одежды,. — она застонала, слишком слабая, чтобы как следует отругать меня.
— Я не забыл. Мы собираемся побороть твою лихорадку.
Надеюсь, прежде чем ты сломаешь меня.
Она смотрела вялыми глазами, как я разделся до трусов, поднял одеяло и скользнул рядом с ней. Я обнял ее сзади, чтобы она меня не видела.
Уткнувшись носом в ее волосы, я решил в тот момент, что если она достаточно сумасшедшая, чтобы дать мне еще один шанс, я дам ей все, что она хочет, без вопросов и ничего не потребую взамен.
Если бы это означало, что я могу оставить ее у себя, я бы терпел всю жизнь, пока она меня обманывала, беременела, сбегала в Чапел-Фоллс и возвращалась сюда только тогда, когда ей это было удобно.
Печенька дрожала в моих руках. Я прижал ее к груди, мое горло сжалось от всех слов, которых она заслуживала, но я так и не сказал ей.
— Ты дрожишь, милая?
Ее плечи тряслись.
После долгой паузы она сказала:
— Нет, мне грустно, идиот.
Я не знал, почему это заставило меня усмехнуться.
— Почему?
— Потому что ты бросил меня.
— Я не бросал тебя, — я поцеловал ее в челюсть сзади. — Я не думал, что ты хочешь меня видеть.
