Встаёт и уходит, чтобы дать нам с Витей побыть наедине. Знает, что я буду с ним разговаривать. Что буду просить прощения, что буду рассказывать о сыне, что буду плакать.
Александр Фёдорович уходит, а я крепко сжимаю пальцы в кулаки и смотрю на свой портрет. Полина умерла, и она останется с Виком. Навсегда.
- Ох, Вить…
Где-то высоко над головой каркает ворон, и я невольно вздрагиваю. Птичий крик словно вырывает меня из долгого сна. И очень вовремя, потому что я вижу подъезжающий к кладбищенской ограде кортеж из трех тёмных автомобилей.
Я медленно сползаю со скамейки вниз и пробираюсь среди могил. Моё сердце колотится, дыхание бьётся где-то в горле. Я бегу, ползу, снова бегу и, наконец, затаиваюсь за одной из массивных плит. Падаю на землю и боюсь поднять голову. Я чувствую его приближение каждой клеточкой кожи. Я ненавижу его всем своим существом. Я слышу его шаги.
«Как?! Как он смел? Как смел приехать и осквернить своим присутствием память того, кого хладнокровно убил?!»
Я наклоняюсь спиной на памятник, закрываю глаза и пытаюсь отдышаться.
Пульс шумно колотится в висках. Моё тело дрожит, покрывается испариной. Наконец, слышатся голоса. Я собираюсь с духом и осторожно выглядываю из-за плиты, и моё сердце дёргается, точно рыба на крючке.
Загорский приближается к могиле. Охранники остаются стоять вокруг, а он по-хозяйски ступает за оградку. Марк весь в чёрном: на нём черная водолазка, чёрные брюки и длинное чёрное пальто.
Белый комбинезончик, который надет на ребёнке в его руках, смотрится неуместным и нелепым белым пятном во всей этой хмурой смеси грязи и серости.
Стая ворон срывается с ветвей с ожесточёнными криками, и я прячусь за плиту и закрываю ладонью рот.
Мне так больно, что хочется кричать. Вот он – мой сын, тут, рядом. А я не могу к нему подойти и дотронуться до него. Я боюсь даже смотреть в их сторону. Слышу, как ребёнок кряхтит в его руках, как капризничает, собираясь расплакаться, и у меня горячо приливает к груди, появляется распирающее чувство – мне хочется взять его на руки, прижать к себе, накормить.
Я дрожу всем телом, а по моим щекам катятся слёзы.
«Дыши! Дыши!» - приказываю я себе. Но у меня не получается.
Я задыхаюсь, падаю с разбега в яму паники и боли. Открываю рот, но не издаю ни звука. Мой беспомощный, дикий вой растворяется в кладбищенской тишине, оседает пеплом на сухих стенках пересохшей гортани.
