Похоже, я сегодня без ужина, Татьяна уже ушла. А Ася? Она-то хоть ела?
Взгляд цепляется за коробку. Та все еще стоит в углу, куда я ее пнул.
Поднимаю. Действительно тяжеловато для беременной женщины. Хорошо, что она не стала тащить. Сам отнесу. Заодно и извинюсь перед ней.
Довольный возникшей идеей, приближаюсь к дверям ее комнаты. Они плотно закрыты. Хочу уже постучать, когда странный звук заставляет напрячься.
Ася… Она что… плачет?
Прислушиваюсь.
Из-за двери доносятся тихие всхлипы.
Ненавижу женские слезы.
Помню, как мать постоянно рыдала и руки заламывала, когда хотела раскрутить отца на новую шмотку. И дорыдалась, что сбежала от него с каким-то альфонсом на десять лет моложе.
Мне было двадцать два, когда это случилось. Я учился и жил отдельно от стариков. Даже не знал, что между ними произошло, пока случайно не наткнулся в соцсети на матушкин аккаунт. Там она выкладывала фотографии своей счастливой “семейной” жизни с тем ублюдком. Развод, имущество пополам. Мой отец человек благородный, но глупый.
Отдал ей все, что она захотела.
Я спрашивал “почему?”. Он ответил: когда полюбишь, узнаешь. Но его деньги не принесли счастья ни ей, ни ее новому мужу. Год спустя они оба пропали без вести во время землетрясения на побережье Хонсю. Их тела так и не нашли.
А отец просто спился. И тихо угас в больнице.
С тех пор я ненавижу фальшивые женские слезы.
Но сейчас… Сейчас чувствую себя последним подонком, потому что Ася плачет из-за меня.
Не буду ее трогать. Просто оставлю коробку под дверями и все.
Приняв решение, наклоняюсь. И в этот момент дверь открывается. Наружу. Круглая металлическая ручка бьет прямо в бровь.
От неожиданности и боли падаю на пол. Хватаюсь за пострадавшее место и поднимаю ошарашенный взгляд.
В дверях стоит Ася. Судя по выражению на лице – перепуганная до смерти. И с ужасом таращится на меня.
–М-максим Николаевич… – тихо блеет.
Закрываю глаза.
Я позорище. Сам себе омерзителен.
– Максим! Николаевич! – в ее голосе появляются истеричные нотки.
– Вы живы? Я вас… не убила?
Слышу, как она наклоняется надо мной.
– Почти, – хриплю.
Под ладонью наливается синяк и течет что-то теплое, липкое.
Красава. Теперь недели две точно придется ходить в темных очках.
– Ох, божечки! Подождите, я сейчас!
Она срывается с места в сторону кухни.
Ага. Можешь даже не торопиться.
Слышу, как она шуршит чем-то в ящиках, потом звук льющейся воды. Что она задумала? Не прибить так утопить?
Приоткрываю один глаз. Больно.
