— Решила свинтить? Куда ты собралась на ночь глядя? Полчаса назад уехала скорая! Тебе неймется, скажи? Димка из-за тебя жопу рвёт, а ты ведёшь себя как подлая, меркантильная дура! В чём я не первый раз убеждаюсь. Какого хрена ты делала в машине Максима? Отвечай!
— Такого! — взревела я, будто во мне порвалась басовая струна. Обида стала перебирать аккорды безысходности, наигрывая по нарастающей обречённо-грустную мелодию в душе. — У вас свои дела, у меня свои! Тебе ведь не мешает таскать Диму по своим разборкам? Держать меня в неведении.
Постоянно затыкать мне рот! Указывать место под плинтусом из-за ошибок прошлого! Ведь так? Решил, что можешь решать за всех? Кому кого любить? Кого ненавидеть? Кого уничтожить! Кого унизить! А сам то? Сам то хоть когда-либо испытывал чувства? Совершал безумства из-за любви? Или твоё каменное сердце можно только взорвать, превратить в пыль, но не оживить? Какого черта ты меня так сильно ненавидишь? Для меня остаётся совершенной загадкой чем ты нравишься мальчишкам? Дети, они же должны все чувствовать.
Ты же бесчувственный набор рефлексов, поэтому Бог тебе не дал жены и детей! Как с тобой вообще можно жить?
Паршивое настроение полковника ещё больше испортилось. Мужчина вскипел душой за долю секунды, будто я ударом ножа вскрыла едва затянувшуюся рану, провернув жёстко лезвие, и со всей горячностью втерла в неё пуд соли и жгучего перца. Лицо приобрело болезненно-серый оттенок, как у застывшей каменной статуи, а глаза сузились до ядовитых, сочившихся ненавистью щелочек.
Схватив меня свободной рукой за второе предплечье так, что косточки затрещали, сначала встряхнул до помутнения рассудка, выругавшись отборным матом, а потом просто поднял в воздух и, добравшись в два шага к каменному забору, вдавил в него спиной.
— Какого хера ты лезешь ко мне в душу, идиотка? Думаешь, самая умная женщина на свете?
— Матвей! — словно в тумане послышался рядом вскрик Максима. — Охренел совсем? Ты что творишь?
* * *— Пусти меня, бездушное животное! — зло прошипела я, обрадовавшись внезапно подоспевшей защите.
— В тебе нет ничего человеческого!
Матвей, с явно выраженной угрозой во взоре, прижал моё обмякшее тело к стене, раскурочил похолодевшие внутренности убийственным взглядом. Обезумев, вонзил настойчивые пальцы в мои чувствительные мышцы, словно зверь вонзает когти в плоть беспомощной жертвы. Боль прожгла их насквозь. Я вскрикнула и, закусив до крови нижнюю губу, решила больше не спорить, запустив инстинкт самосохранения.
