Онлайн-библиотека книг
«Я знал двух влюбленных, живших в Петрограде в дни революции и не заметивших ее», — сказал в 1941 году Борис Пастернак в беседе с советским драматургом Александром Гладковым.
Эта фраза лучше всего описывает наши последние два дня.
Я пишу маме сообщение с просьбой забрать мою кошку к себе. Я пропускаю институт. Я забиваю на работу у папы. Я выключаю телефон, потому что не хочу отвлекаться ни на кого и ни на что. Каждую оставшуюся секунду до Мишиного отъезда я хочу провести с ним.
Эти два дня наш мир существует только из нас двоих.
Миша целует меня, как в последний раз. Втягивает запах моей кожи, как будто хочет запомнить его навсегда. Чтобы, может быть, вспоминать одинокими вечерами, как я пахну. Миша не произносит вслух, но я чувствую: он прощается со мной. Каждое прикосновение его губ к моему телу говорит об этом.
— У тебя был кто-то, кроме меня, за это время? — отрывается от моей шеи и смотрит мне ровно в глаза.
— Нет, — честно отвечаю. — Никого не было.
Миша облегченно выдыхает и накрывает мои губы своими.
Я даже не представляю, как это — быть с кем-то, кроме Миши. Я скорее умру в окружении кошек, чем подпущу к себе другого мужчину.
Полгода наших отношений были раем и адом одновременно. Я постоянно думала о том, что у него до меня было много девушек.
Я никогда не страдала заниженной самооценкой, но тут просто не могла не сравнивать себя с ней. У Виолетты на лбу было написано, что в постели она, как порноактриса. А я девственница, которая ничего не умеет. Мне все время казалось, что Мише со мной скучно, не интересно, что я не даю ему в сексе то, что он хочет…
«Дурочка», — сказал он мне, когда однажды я призналась в своих переживаниях.
Со временем я, конечно, успокоилась. Да и Миша эту самую порноактрису во мне очень быстро пробудил и вытащил наружу. Но все равно тень Виолетты, как будто была рядом.
Невыносимо больно смотреть, как он собирает вещи. Я сижу на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрю, как Миша безразлично достает из шкафа одежду и бросает ее в чемодан.
