Лицо Берты пошло красными пятнами, и она молча и аккуратно стала сливать мне холодную воду. Я умылась, вытерла лицо ветхой тряпкой, которой Берта подала мне с насмешливы поклоном. Я не стала цепляться к ней по мелочам. Она распахнула шкаф, оглядела внутренности и с иронией спросила:
— Какой туалет изволите выбрать, кёрст Элен?
Это была неловкая ситуация, я понимала, что одежды у Элен немного, но даже не представляла, что именно ответить, потому подошла и встала рядом.
Шкаф был устроен более, чем странно — не было обычной перекладины с вешалками, зато всю внутреннюю поверхность украшали разнообразные крючки, прибитые в два, а местами в три ряда.
Гардероб Элен очень скуден.
Тут у меня возникло еще одно затруднение — траур. Я не представляла, как в этом мире принято выражать скорбь. Решив, уточнить позже у Линка, я ткнула рукой в одно из трех висящих на крючках платьев.
Оно было спокойного серого цвета, из толстой мягкой шерсти, когда-то видимо, дорогое, а сейчас изрядно заношенное и лоснящееся на локтях.
Процесс одевания вызвал у меня раздражение. Прямо на фланелевую рубашку, в которой я спала, Берта, через голову, натянула на меня платье, зашнуровала его на спине, достала потертый кружевной воротник и попыталась накинуть на шею. Мне совсем не нужна была эта ветхая роскошь.
— Нет, Берта, в знак печали и скорби я не буду пока носить кружева.
В ее лице что-то смягчилось, очевидно и она вспомнила о том, что Элен не просто поцарапалась сама, но и потеряла отца и мать. Минуту подумав, она еще раз заглянула в шкаф, открыв уже другую дверцу, ту самую, с зеркалом.
Там оказались вполне обычные полки, шустро пробежав по ним взглядом, она выдернула с одной из них огромный шерстяной платок темного, тускло-серого цвета. Совершенно такой, какие в моем мире любили носить бабульки. Кажется, их вязали из козьей шерсти. Встряхнув, она накинула его мне на плечи и закрыв шкаф, отодвинулась, давая мне возможность посмотреть в зеркало.
Сейчас, при дневном свете, я видела, что хоть одета как нищенка и тоща как палка, но, в целом, у меня довольно миловидная внешность.
Пожалуй, не помешало бы еще привести в порядок волосы. Берта уже стояла рядом, держа в руках широкий деревянный гребень. Она усадила меня на стул и тяжело вздохнув, споро расчесала волосы, свернув их неким подобием улитки и заколов почти обычными шпильками. Только не черными, к которым я привыкла дома, а медными. Потом забормотала:
— Куда же я сунула… — роясь в бездонных карманах фартука.
