Ущипнуть бы себя…
Но вместо этого делаю тихие шаги в сторону ведущей в кухню арки. Голоса становятся все более различимыми.
Сафие привычно тараторит. Я настолько сросся с ней за этот месяц, что голос собственной дочери теперь неизменно успокаивает. А вот короткие ответы другим — взрослым… Тягучим. Нежным. Цветным… Они бьют и бьют по башке.
Снова кружится голова, словно по ней прилетела новая ваза. Но так же, как тогда, продолжаю идти.
Замираю в проеме. Как дышать — забываю.
Картинка отныне навсегда в голове. Не забуду, сколько жить буду.
Возможно, даже самым счастливым моментом ее назову.
Сафие сидит на высоком стуле за островом. Болтает ногами. Рассказывает о новом садике и рисует в альбоме.
Я оглядываюсь. Тихо спрашиваю у Ирины:
— Это вы помогли?
Сама она на высокий стул не забралась бы. Почему-то и боюсь, и хочу увидеть, как няня переводит голову из стороны в сторону.
Она улыбается и исполняет мое желание.
Сердце еще быстрее.
— Она полной сил встала, Айдар. Мне кажется, вы что-то очень хорошо сделали…
Похвалу не принимаю.
Просто не могу.
Отворачиваюсь и снова смотрю туда, куда тянет лютой жаждой.
— И я им так и говорю, мамочка. Курить — харам. Я даже играть в такое не буду. Я зубки белые хочу. Как у тебя. И как у бабасы. Наш бабасы же не курит, правда?
Наша дочка отрывает взгляд от альбома и смотрит на маму. Стоящая спиной и к столу, и к дверному проему Айка на миг замирает, потом оглядывается.
Держит руку над поставленной на варочную поверхность сковородой. Проверяет нагрев.
Я помню этот жест.
Я впитываю все до мельчайших подробностей. Она еще серовата и видно, что слабая, щеки — впали. Ребра — сломать страшно, когда трогаешь. А вот собранные в высокий хвост волосы блестят. Глаза тоже.
Ко мне возвращается тахикардия. Айка хотела что-то ответить Сафие, но поворачивает голову сильнее. Видит меня.
Щеки вспыхивают. Взгляд летит вниз. Губы… Вздрагивают.
— Доброе утро. — Я подаю голос. На него реагирует и Сафие тоже.
— Мама, баба пришел! Смотри, Айдар, анне встала!!!
Вижу, кызым.
Вижу. Все вижу. Живу опять.
Глаз отодрать не могу теперь уже от спины. Доброе утро в ответ не получаю. Смутил. Отвернулась снова.
Слежу, как Айка делает что-то пока для меня непонятное. Почему-то вообще не удивляет, что первым делом — на кухню. Она это любит. Любила, когда мы вместе были.
— Можно с тобой сесть? — спрашиваю у дочери, и только получив кивок — сажусь на свободный стул рядом. Она тут же бросает карандаш и тянет ко мне руки.
