Молчание сфинкса

Ей не диктовать сейчас надо, не противоречить. Ей надо помогать. И не словами, а делом. Делом! И тогда она сможет помочь нам:

— Кому это вам? Это оперу вашему, что ли, сдвинутому? — Кравченко повысил голос (всем было известно — Колосова он органически не переваривал).

— Нам — это мне, Салтыкову, Ане, Ивану… Всем, которые в Лесном сидят, от страха ночами трясутся. Там зло, понимаешь? Я это сегодня сам почувствовал — там зло. И я один не смогу справиться, потому что…

— Тебе просто сама мысль непереносима, что кто-то из твоих дражайших родственников может оказаться убийцей.

— Да, эта мысль для меня непереносима! А тебе, окажись ты на моем месте, она была бы переносима? И даже если это случится… я не хочу об этом думать, но даже если это произойдет, я хочу, чтобы Катя была там в этот момент со мной.

— А не слишком многого ты хочешь, а? — хмыкнул Кравченко.

Об этом ночном разговоре друзей детства Катя так никогда и не узнала. По правде говоря, ей было не до того: утром, едва она вошла в кабинет пресс-центра, она увидела Колосова.

— Здравствуй, дневник у тебя?

— Вот возьми, — Катя достала из сумки вещдок. — Я его прочла, Никита…

— Я уже переговорил с твоим начальником. Сказал, если мы это дело раскроем, бухнем весь материал как сенсацию в газеты ко дню розыска… Видишь, как мне врать приходится, ради того чтобы…

— Ради чего? — спросила Катя.

— Поедем со мной в Воздвиженское, — Никита ходив по кабинету, как тигр по клетке. — Мне необходимо, чтобы ты поехала со мной.

— Но Салтыков или кто-то еще могут увидеть меня вместе с тобой. Будет неловко…

— Не увидят. Я об этом позабочусь.

— Ладно, я не против. Я только несколько звонков сделаю в редакции, надо кое-что уточнить по нашим публикациям.

Он терпеливо ждал, пока она дозванивалась.

— Что-то, Никита, ты сегодня сам на себя не похож, — заметила Катя, когда они уже ехали. — Вообще, что ты собираешься делать в Воздвиженском?

— Еще раз допрошу Волкова и выпущу Изумрудова. Я позвонил Салтыкову, сказал, чтобы он к двенадцати часам приезжал в отделение милиции, забирал своего миньона.

— Ты так ему и сказал — миньона?

— А что? Он же почти француз, а это французское слово, из Дюма. Да ладно, черт с ними… Ты прочла дневник?

— Я же сказала — прочла.

— Ну? Что же ты молчишь, Катя?

— Я пока не буду проводить никаких параллелей.

— Никаких?

— До тех пор, пока ты еще раз не поговоришь с Салтыковым.

— О дневнике его прабабки?

— И не только.