Монета Александра Македонского

За ее спиной стоял высокий мужчина с густыми, слегка вьющимися черными волосами и тонкой полоской усов. Его рука ласково и заботливо лежала на плече молодой женщины.

А позади, на втором плане, стояла еще одна женщина, постарше.

Я с изумлением и недоверием разглядывала ее лицо.

Это была женщина из моего сна, та женщина, что передала мне могущественное заклинание, заклинание, которое помогло открыть ящик.

Я снова и снова разглядывала людей на фотографии, переводя взгляд с одного лица на другое.

Молодая женщина с ребенком на руках…

В моей памяти проступило это лицо, с нежной и заботливой улыбкой склоняющееся над моей кроваткой.

Как я могла забыть это лицо?

Мама… моя настоящая, единственная мама…

А мужчина, ласково обнимающий ее, – отец.

Но тогда ребенок, годовалая девочка в нарядном кружевном платьице, радостно улыбающаяся в объектив, – это я…

Но кто же та женщина на втором плане, женщина, которая смотрит на остальных с мягкой покровительственной улыбкой, женщина из моего гипнотического сна?

Ответ лежал на поверхности.

Это была Валерия Львовна, та самая, которая оставила мне в наследство антикварный магазин и квартиру.

Еще раз приглядевшись к фотографии, я поняла, что женщина на заднем плане очень похожа на мужчину, стоящего рядом с мамой. Те же темные выразительные глаза, та же гордая, величественная осанка. Значит, это действительно моя тетя, старшая сестра отца.

И еще одну вещь я заметила.

На голове девочки – на моей голове – было украшение, тонкий золотой венец или диадема.

И вот… эта же самая диадема лежала в открытом ящике рядом с фотографией. Диадема или венец, не знаю, как правильнее назвать этот тонкий, удивительно изящный золотой обруч, украшенный несколькими сверкающими камнями и крошечными резными фигурками фантастических зверей: львов с птичьими головами, крылатых быков, драконов с мощными когтистыми лапами…

Я тотчас узнала этот венец – это он был надет на голову девочки на фотографии… на мою голову.

Но тогда венец был мне очень велик, мама придерживала его, чтобы он не упал с детской головки, а сейчас он пришелся мне впору. Я подошла к зеркалу, висевшему в простенке, взглянула на свое отражение и едва узнала себя.

Венец преобразил мое лицо, в нем проступило что-то значительное, гордое.