Море Осколков

Он издал сдавленный смешок, но тут наткнулся на материнский взгляд — ледяной, как зимнее море, — и другой смешок подавлять не потребовалось.

— На двух столпах зиждется королевство, — проговорила старая служительница. — Сильный король у нас уже есть.

Не рассмеялся никто. Завидное самообладание.

— Вскоре, божьей волей, у нас будет и сильная королева. — Ярви видел, как затрепетало бледное горло Исриун, когда та сглотнула.

Мать Гундринг поманила Лайтлин и дядю Одема — он один из всей публики казался счастливым — наложить руки на перевязь, освящая союз.

Затем, с явным усилием, она воздела к потолку свой посох — трубчатый стержень того самого эльфийского металла, которым поблескивал Черный престол.

Вот и все, и Исриун не спросили об ее мнении, равно как не спросили и Ярви. Похоже, здесь мало кого тревожит мнение королей. Уж точно не этого короля. Зрители, крепкая сотня, а то и больше, услужливо вскинулись хлопать. Мужчины — главы величайших среди домов Гетланда, с увитыми золотом пряжками и рукоятями мечей — в знак поддержки лупили себя в широкую грудь увесистыми кулачищами.

На другой половине зала женщины — в блеске умащенных волос, с ключами от усадеб на инкрустированных цепочках — пристойно постукивали пальцами по надушенным ладоням.

Матерь Гундринг размотала священную ткань, и Ярви вырвал оттуда здоровую руку, ярко-розовую, в мурашках. Дядя прихватил его за плечо и проговорил на ухо:

— Молодец! — Хотя Ярви просто стоял на месте да подпел следом несколько строк обета — едва ли осознанно.

Гости в ряд повалили прочь, и с гулким стуком Брюньольф затворил двери зала. Исриун и Ярви остались одни — перед богами, Черным престолом, грузом неясного будущего и целым океаном неловкого молчания.

Исриун осторожно потерла руку, в которой только что лежала ладонь Ярви, и уставилась в пол. Он тоже уставился в пол, и не то чтобы на полу имелось много занятного. Прочистил горло. Подвинул перевязь меча. Как ни крути, висит неудобно. Сдается, удобнее уже не станет.

— Извини, — наконец сказал он.

Она подняла голову, одним глазом сверкнув в полумраке.

— За что извиняетесь? — И, вспомнив, неуверенно добавила: — Государь?

Он едва не сказал — за полмужчины на месте мужа, но остановился на:

— За то, что моя семья передает тебя из рук в руки, как чашу на пиру.

— На пиру любой был бы рад ухватиться за чашу. — Она понуро улыбнулась. — Это мне впору просить прощения. Представьте меня королевой. — И она фыркнула, будто не слыхивала шутки глупее.