Море Осколков

— Если нужно взвалить на себя груз, — пробормотала Колючка, опускаясь на колени, — взваливай, а не скули.

И она сжала зубы и взялась за мехи, и раздувала их до тех пор, пока плечи не заболели, в груди не осталось дыхания, а рубашка не вымокла от пота.

— Поддай еще! — приказывала Рин. — Еще жару!

И стала что-то тихо напевать — оказалось, молитвы. Тому, кто Возжигает Пламя, Той, кто Бьет по наковальне, и Матери Войне, Матери Воронов, что собирает мертвых и превращает ладонь в кулак.

Колючка раздувала мехи до тех пор, пока в воздуховоде не вспыхнуло натуральное пламя ада.

В сгущающейся темноте отверстие пылало, как пасть дракона. Она, конечно, вместе со всеми перетащила корабль через Верхние волоки, сначала туда, потом обратно, но так, как сегодня, она еще не ухайдакивалась.

— Отойди, убивица. Я покажу, как это делается!

И она взялась за мехи, спокойная такая, и сильная, и стала раздувать их мощными размеренными движениями — прям как ее брат с веслом управлялся. Угли разгорелись еще сильней, а на небе высыпали звезды, и Колючка пробормотала свою собственную молитву.

Молилась она отцу и привычно поискала пальцами мешочек, но кости отца сплавлялись сейчас со сталью — и это было правильно.

И она влезла в реку и долго пила, а потом отмокала, а потом приплелась обратно и взялась за мехи снова, воображая, что это голова Гром-гиль-Горма, и раздувала и раздувала их, и одежда ее высохла у печи, а потом вновь вымокла от пота. А в конце они работали бок о бок, вместе, и жар упирался своей тяжелой рукой Колючке в лицо, из воздуховода вырывалось красно-синее пламя, а от спекшейся глины шел дым, и в ночное небо взвивались искры, а над вершинами развалился толстый и белый Отче Месяц.

И только когда руки у Колючки уже отваливались, а в груди уже не осталось дыхания, Рин сказала: «Хватит», и они, черные от сажи, упали на спину и лежали, как две вытащенные на берег рыбы.

— Теперь ждем, когда остынет.

И Рин вытащила из мешка здоровенную бутыль и выдернула пробку.

— Ну и напьемся мальца.

И она сделала хороший глоток, горло в пятнах сажи дергалось, когда она глотала.

А потом утерла рот и передала бутылку Колючке.

— Вижу, ты знаешь дорогу к сердцу женщины!

И Колючка прикрыла глаза и вдохнула запах доброго эля, а потом попробовала его на язык, и проглотила, и облизнула сухие губы. Рин положила лопату на печку, исходящую переливающимся жаром — жарила шипящий на раскаленном металле бекон.

— А ты, я погляжу, и смелая и умелая, а?

— Много кем пришлось работать.