Вряд ли кто-то догадается, как ценна его начинка. Лестница на набережную была деревянная и очень крутая. Забирался я по ней почти, как по стремянке, с помощью рук. Ступеньки были сырые. От них тянуло гнилью.
Фасад трактира был шириной метра три с половиной. Дверь была смещена от центра немного вправо, а в левой части находилось узкое окно, через которое протиснется разве что маленький ребенок. Кусочки мутного стекла были разной высоты. Второй этаж на полметра выступал вперед. Окно в нем тоже было смещено влево и застеклено разнокалиберными кусками.
К входной двери вели две ступеньки — на плиту из известняка положили вторую, немного уже. Деревянная рукоятка заяложена до черноты. Дверь немного клинило, поэтому открылась с трудом, коротко взвизгнув.
В нос мне ударил сильный дух скисшего пива и знакомый запах, который я определил не сразу, — запах горевшего торфа. Помню его с детства. Торфом топилась русская печь в доме моей бабки по отцу. Я помню черно-коричневые прямоугольные брикеты, которые горели в топке.
Мне, привыкшему к каменному углю, казалось, что горит торф печально, давая больше дыма, чем тепла. Именно этот запах придавал домашнему хлебу, который пекла бабка, неповторимый вкус.
Пол в трактире был земляной, плотно утрамбованный и, словно бы, недавно подметенный — ни соринки. Слева от двери, торцом к узкому проходу, который шел вдоль правой стены, стояли два стола и по две лавки возле каждого. Над дальним столом висела на веревочке, привязанной к балке потолочного перекрытия, модель гукера, очень точная, с парусами и рангоутом.
За этим столом сидели четверо мужчин в черных головных уборах с узкими полями и низкими коническими тульями. Одеты в коричневые кожаные или темно-синие шерстяные жилеты поверх желтовато-белых полотняных рубах. Мужчины пили пиво из глиняных кружек емкостью грамм сто пятьдесят. Закуска отсутствовала. Дальше была еще не стойка, но массивный стол с обшитой досками почти до пола, боковой стороной, обращенной к входу. На одном краю стола находился бочонок литров на двадцать пять, а рядом — с десяток перевернутых глиняных кружек.
У дальней стены комнаты находился камин, в топке которого чадили сложенные колодцем брикеты торфа. Над огнем висел закопченный котел емкостью литров пять, закрытый крышкой. На каминной полке стояла гипсовая статуэтка какого-то святого с прижатыми к груди сложенными ладонями и большие песочные часы, рассчитанные примерно на половину суток. По часам, видимо, определяли, сколько еще осталось работать.
