Сами прыгают, чтобы не сгореть – на асфальт и камни с крыши шестого этажа!
– Лейтенант, точно там наших нет?
– Сказано же, нет – туда Геббельс приказал «недостаточно лояльных» поместить и на работу выгонять.
Ну и хрен с вами, фрицы, – а может, это и не арестанты вовсе, а каратели, кто убежать не успел, мы ведь в ворота кого-то загнали?
И тут на ближней от нас стороне в окне второго этажа кто-то мелкий через решетку протискивается – или его проталкивают? Решетки на окнах – взрослому человеку не пролезть.
Там что, дети? Точно, руки наружу, киндера своего пропихнули, если уж самим не спастись. Там высоты метра три – может, и не расшибется? Суки – пулеметная очередь по стене прошлась, один из танков башню развернул, стреляет!
Из того, что в газете после написали, подумать можно, что я сам туда полез, без приказа.
А я отвечу – а как же дисциплина? Что за армия, где каждый куда хочу, туда и кручу – нас натаскивали на действия вдвоем, втроем, в составе отделения, взвода. Вбивали, что выйдя из строя, ты ослабляешь общий механизм. И не добежал бы я сто метров по голому простреливаемому месту. И не надо так плохо о людях думать, что из всех у одного меня совесть есть.
А другие? Ротный наш, видя такое непотребство, и распорядился – минометчикам дать залп дымовыми и организовать спасение, ну а наш взвод самый правофланговый был, бежать ближе всего. Шестеро нас и рванули – мое отделение, что от него осталось. Где бегом, где пригибаясь – мать честная, тут у стены на воздухе за десять шагов жар невыносимый, как там внутри кто-то еще живой? Киндеров успели выпихнуть троих, еще одного мы на растянутую плащ-палатку принять успели.
Кричим снизу – есть там еще, давайте, поймаем!
А наверху лишь огонь из того окна. А дым рассеивается понемногу, хотя минометчики еще постарались. И тут из дыма прямо на нас танк лезет – рыло огнемета вперед торчит, два по бокам.
