Московский полет

 – Только я-то думал, что ты все еще любишь ее. И потому помогал тебе блядовать. Чтобы ты ее забыл.

Я посмотрел ему в глаза:

Он сел за кухонный столик, обнял ладонями стакан с горячим чаем, потом огладил свою черную бородку и сказал:

– Понимаешь, старик… Как тебе сказать поделикатней… По-моему, вы с ней не пара. Во всяком случае, мой отец вас двоих не поставил бы под хупу.

– Потому что она лучше тебя. Извини, конечно, но… Раз ты спрашиваешь, то я должен сказать.

– А в чем это она лучше меня? – спросил я уязвленно.

– Она не занимается духовным блядством, как мы с тобой. Посмотри, что мы делаем. Я пишу показуху для «Узбекфильма» про героев-хлопкоробов и про болты в томате. А ты делаешь «Юнгу торпедного катера» и «Кавказскую любовь». И ради чего? Чтобы купить «жигуль» и водить уличных девок в Дом кино?

– Но мне же не дают делать «Зиму бесконечну»! Ты же знаешь!

– Так хотя бы женись на женщине, которая тебя любит. Рожай детей. Делай деньги для них, а не для блядства.

– Я тоже. Я тоже женюсь. Обязательно!

– Ага, сейчас! – усмехнулся я мстительно.

 – Ты женишься! Интересно, как это ты женишься, если ты через месяц подаешь на эмиграцию?

– Последнее время я думаю, что лучше все-таки ехать не одному, а вдвоем. С женой. У меня есть на этот счет кое-какие планы…

И в этот момент за стеной, у соседей, прозвучал по радио перезвон кремлевских курантов, потом эти куранты пробили шесть утра и грянул Гимн Советского Союза. В ту же секунду на кухне появился Яшка, брякнулся задницей об пол, задрал морду и громко завыл в унисон гимну.

Семен запоздало схватил его за ошейник и потащил из кухни в свою спальню. Но Яшка упирался всеми четырьмя лапами, вытягивал голову из ошейника и тоскливо и громко подвывал гимну. Это было еще одним уникальным Яшкиным свойством: его собачье сердце легко выносило любую музыку – от еврейской и русской до рок-н-ролла, но он терпеть не мог Гимн Советского Союза, этот гимн разрывал его собачье сердце.

– Заткнись, дурак! Нас из-за тебя в тюрьму посадят! – просил Яшку Семен, оттаскивая пса в свою спальню – самую дальнюю комнату от соседей.

За окном была сизо-темная, заснеженная, холодная Москва, с уходящими в низкое небо черными дырами. Где-то там, в этом восьмимиллионном городе, жила женщина моей жизни, которую я уже три года старался забыть. Но она снова звала меня. Зачем?

Внизу, вдоль Бескудниковского бульвара, шеренгой стояли одинаковые, как костяшки домино, двенадцати– и шестнадцатиэтажные дома московского пролетариата.