Москвичи и черкесы

Вам, капитан Пустогородов, – промолвил он, пуская в лицо Александра целое табачное облако, – вам делает особенное… непростительное… – и затянулся дымом, – бесчестие, что начальник вами недоволен. Вот что он о вас пишет. – И генерал показал ему письмо. – Могу вам только заметить одно: тем для вас же хуже; вы видите этого офицера: он не был, как вы, ранен, не проливал крови, а награжден за то же самое дело, за которое вы ничего не получили.

Глаза Александра засверкали от ярости, но дух дисциплины, привычка удерживать свои порывы превозмогли чувства, он с кротостью отвечал:

– Позвольте доложить вашему превосходительству, во-первых, что я ни в чем не подчинен кордонному начальнику и льщу себя надеждою, что отзывы моих настоящих начальников, полкового командира и наказного атамана, будут всегда в мою пользу; во-вторых, что хотя меня почти никогда не награждали и всегда мое отличие оставалось без возмездия, не менее того я не завидую наградам других, в особенности когда они совершенно незаслуженны.

Так, например, господин казачий офицер получил крест за военное дело, в котором не участвовал, потому что в то самое время, когда мы дрались, он был за двести верст.

– Напрасно оправдываетесь, капитан! Никто вам не поверит! Между тем начальству известно, что вы непозволительно стали отклоняться от службы. – С этими словами генерал Мешикзебу ушел во внутренние комнаты с офицером, державшим бумаги. Остальные вышли из дома.

Александр встретил на дворе Николашу и на вопрос, куда идет, узнал, что Прасковья Петровна, желая видеться с графом, послала его узнать, когда и где может она иметь свидание.

Они вошли вместе в дом, занимаемый сановником,

В первой комнате стоял ряд офицеров. Пустогородовых впустили в другую – более обширную. Она была хорошо меблирована и обита красивыми бумажными обоями, перенятыми с французских. В одном углу сидел одинехонько офицер-ординарец. Тут же, около затворенной двери во внутренние покои, находились два адъютанта. Один из них, в изношенном мундире и в шарфе, сидел словно турок, посаженный на кол: он не был ни толст, ни худ; на груди его красовалось несколько орденов; лицо походило на восковую фигуру в вербное воскресенье, однако ж отличалось усами, чего обыкновенно не бывает.

Другой, в сюртуке, сидел развалившись на стуле: этот был толст; грубые черты его лица выражали самодовольство: белизна и румянец казались подозрительными. Одною рукою он играл висячим часовым ключиком, другою по временам, поглаживал тщательно завитую прическу.