Мост через огненную реку

Конечно же! Надо снять сапфиры и надеть бирюзу! Вместо первого девиза щеголя Бейсингема: «безупречно и изысканно», он применит второй: «неожиданно и смело». Бирюза немного не в тон, как раз настолько, чтобы получилось сочетание на грани дурного вкуса. Это всегда было его любимой забавой: балансировать на грани, никогда не срываясь вниз. Итак, да здравствует бирюза!

…Однако цирюльник, взяв в руки нить для волос, несколько замялся.

– Ваша светлость, может быть, вам неизвестно… но этим летом бирюзу носят только женщины…

Энтони возмутился: говорить такое ему, законодателю столичных мод!

– Значит, с этого вечера ее будут носить мужчины.

Что еще не носят, Агнет? Хорошо бы все ходили в кружевах – в такую погоду терпеть их не могу! Заботься о своем деле, и не надо заботиться обо мне!

Цирюльник послушно принялся укладывать уже завитые волосы, перевивая их шелковой нитью, в узлах которой блестели маленькие неправильные камешки. Энтони надел ожерелье – оно было как раз нужной длины и красиво обозначало шею. Но вот с серьгами вышла двусмысленная неувязка.

Серьги в ларце были одинаковые, а мужчине полагалось носить одну длиннее, другую – короче. Строго говоря, это было необязательно, равные серьги тоже носили, но имелся тут тонкий намек на некое далеко идущее женоподобие… Энтони призадумался, снова осмотрел гардеробную и махнул рукой: в конце концов, ему не привыкать эпатировать общество. Проглотят и это.

…Подготовка к балу заняла не меньше пяти часов. На столицу уже опустились теплые сумерки, когда Энтони надел перевязь со шпагой, вскинув голову, в последний раз полюбовался собой во всем параде и легко сбежал по лестнице во двор, где ждала карета.

Как хорошо после трех месяцев, проведенных в седле, откинуться на бархатные подушки и не думать о дороге, а лишь о бале – от этих мыслей сердце сладко замирало и падало куда-то в бездонную глубину…

…Спустя еще три часа он, сидя за столом в обеденной зале, честил про себя на чем свет стоит дворцовый этикет. Как полагается герою торжества, его усадили в торце длинного стола, как раз напротив королевской четы, и он весь ужин видел в тридцати футах перед собой Элизабет.

Все оказалось еще хуже, чем он предполагал неделю назад: Энтони чувствовал себя как желторотый корнет, который впервые в жизни собирается навестить фургон маркитантки. Ужин тянулся нескончаемо долго, стрелки на часах, казалось, застыли навсегда. Что же дальше-то будет? Так он, пожалуй, не доживет до конца бала, испарится, как лужица на солнце.