Может быть, он?

В общем, название неокончательное, варианты рассматриваются. Прошу, — пригласила я.

— Как ты нашла это место?

— Мама когда-то работала в аэропорту, когда новое здание только построили, и брала меня с собой. С тех пор здесь не многое изменилось, — вздохнула я. — Разве что пыли стало больше.

— Потрясающе! — остановился Миро̀ перед стеклянной стеной.

С её высоты, как на большом экране были видны самолёты. Стоящие, паркующиеся, улетающие, прилетающие.

Светились огни взлётно-посадочной полосы.

Я достала пледы, что припрятала тут когда-то.

— Если вдруг проголодаешься, — протянула коробку с бортовым питанием. — Немного просроченное, но, как в армии, упаковано на непредвиденный случай с большим запасом прочности. Галеты. Паштет.

— И часто ты сюда приходишь? — сел Миро̀ напротив.

— Только когда мне очень плохо. А это, к счастью, бывает редко. Да и я стараюсь не злоупотреблять. Местами силы надо пользоваться осторожно, иначе силы в них не останется.

Я подсунула под спину свёрнутый плед, вытянула ноги.

— М-м-м, тоже слушаешь это радио? — услышала я знакомую заставку.

— Люблю радио.

— За что?

— За то, что тот, кто тебе дорог, но с кем ты не можешь сейчас поговорить, может слушать в тот же момент ту же музыку, что и ты. Это совсем не одно и то же, когда у каждого в плейлисте свои песни. Это больше. Это сближает. И это…

— … так романтично, — улыбнулась я.

Words… don't come easy… to me… — пело радио.

Слова… Так сложно подобрать… их мне…

Мы долго молча слушали музыку. А потом Миро̀ спросил:

— Что с ним случилось? С Гариком?

— Не знаю, — пожала я плечами. — Никто не знает. Его нашли в ущелье, когда закончилась метель. Полумертвого. Со сломанными ногами. С перерезанным страховочным тросом.

— Он ушёл в горы один?

Я кивнула.

— Ты же понимаешь, зачем уходят в горы в одиночестве в снегопад?

— Я тут ни при чём, — достала я из уха наушник.

— Долго вы были вместе?

Я покачала головой.

— Это было давно. Очень давно, Миро̀. Десять лет назад.

— Он облажался, да?

— По полной, — я тяжело вздохнула.

— Он любит тебя. До сих пор, — вздохнул Миро̀. — Ну, ты в курсе.

— Или ему так только кажется, — покачала я головой, не соглашаясь. — Не знаю, как называется этот синдром, но наверняка у него есть какое-нибудь название. Вроде синдрома крабовой палочки.

— Это как? — улыбнулся он.