Муассанитовая вдова

А такой камин нам только на руку – и работает без электричества, и греет, и светит.

Что-то я слишком долго моюсь… Отжала волосы, привычно обернулась в поисках полотенца и хлопнула себя по лбу – здесь нет никакой материи, кроме моего мокрого платья. Босыми ногами прошлепала мимо сидящего спиной к комнате мужчины и легла на одну из мягких шкур. Льерт, на слух определив мое перемещение, поднялся и пошел к ванне. Я отвела глаза.

Я уставилась на соседнюю шкуру, с нездоровым энтузиазмом рассматривая тонюсенькие шерстинки меха.

Проклятый слух улавливал каждый всплеск воды, каждое движение мужчины, смену веса с ноги на ногу… Как раскат грома прозвучал резкий вздох Льерта. Я слушала, как он моется, не отрывая взгляда от треклятой шкуры на полу, и представляла, как он намыливается, брызгает водой себе в лицо, зарывается пятерней в длинные разноцветные волосы, и они мокрым шелком рассыпаются по плечам и мощной спине. Как растирает шею, а струи ветвистыми дорожками стекают по поджарому животу. Как жестко трет грудь, споласкивает руки и уже аккуратней промывает раненый бок, затем намыливает ноги и, конечно же, самое ценное у мужчины…

«Селеста, ты ужасна!» – твердил внутренний голос благовоспитанной цваргини, а я кусала губы и заново пересчитывала бесчисленные ворсинки.

Это было извращеннее любой пытки пиратов, в разы мучительнее радиоактивного излучения звезды на астероиде и желаннее, чем все муассаниты Цварга. Вселенная! Обнаженная Селеста мылась в нескольких метрах от меня, и я не мог думать ни о чем, кроме отражения роскошного силуэта в толстом каминном стекле.

Я начал складывать поленья домиком, чтобы зажечь огонь, но Селеста потянулась, ее восхитительная грудь колыхнулась, и я забыл, что делал!

Изящные шея и руки, длинные ноги… Стопы, которые она поочередно ставила на чугунный бортик, чтобы намылить бедра, и сексуально-мило поджимала пальчики. Я сглатывал слюну и ловил себя на том, что больше всего на свете хочу скользить губами там, где захухря только что провела кусочком мыла. Раздвинуть эти стройные ноги и коснуться всех потаенных мест… Да, я был жалок.

Прекрасно отдавал себе отчет, что отчаянно завидую неодушевленному куску мыла, но ничего не мог с собой поделать. Я смотрел на отражение в стекле, составленное из света и теней, как лучшее в жизни черно-белое кино.

Там, около «Гаванны», когда я насчитал лишь четверых рептилоидов, меня парализовал ужас. Селесту я нашел по эманациям, заставив себя, превозмогая усталость и головную боль, идти по ее следу.