Он вернулся за бук и открыл почту, чтобы написать Ахмад-хону о своём решении. Если завтра выходить на работу, это создало бы ему простые занятия: погладить одежду, написать список дел…
Тихо клацнула дверная ручка. Чача обернулся, ожидая увидеть одного из мальчишек, пришедшего с очередным вопросом, на который у Чачи не было ответа.
В двери стояла она. Краем сознания Чача услышал грохот и увидел падающий столик и бук, но это было не важно. Камышинка замерла в дверях, как будто не решаясь войти, и не было в мире ничего важнее, чем поймать её, вытащить из этой нерешительности, как некогда из воды, провести её в мир, в его мир, где они смогут быть вместе.
— Рыбачок, — прошептала она, уткнувшись лицом ему в шею. — Ты у меня такой хороший.
Чаче понадобилось несколько минут, прежде чем он снова смог говорить. А когда смог, то, как обычно, не придумал ничего подходящего к случаю, ничего искреннего и нежного, что Камышинка бы заслуживала услышать, вернувшись к нему вместо того, чтобы остаться со своими сёстрами.
— А кто плохой? — выдавил он.
Она замотала головой, возя лбом по его рубашке.
— Никто не плохой. Просто… Они все мне чужие. У них другая жизнь. Я не могу быть с ними, как раньше. Они не понимают.
Чача отстранился и заглянул ей в лицо, пытаясь определить, злится ли она на него за это. Ведь именно он создал её нынешнюю жизнь, непохожую на жизнь её сестёр. Он уже чувствовал восхитительное умиротворение, которым одаривала его Камышинка, но ещё не успел получить его достаточно, чтобы начать различать эмоции на лицах.
— Ты сожалеешь, — спросил он, — о том, что попала ко мне?
Камышинка то ли вздохнула, то ли фыркнула. Будь она в воде, выпустила бы серию сердитых пузырьков.
— Из моих сестёр, с кем я росла, уже никого нет. Поколение сменилось.
Чача уставился на неё в ужасе. Он не знал, сколько Камышинке лет — она и сама не знала, но раз она не обзавелась мужчиной раньше, то, скорее всего, он нашёл её едва взрослой, а с тех пор прошло всего ничего.
Она кивнула и подняла на него немного расфокусированный рыбий взгляд — от сильных чувств она часто теряла детали человеческой внешности.
— Я не знала, что они так мало живут. Для них я старуха, почти как Верховная жрица. Она одна слушала, что я говорила. Я объяснила про тебя, про то, как на тебя действуют мои чары. Она не поняла. Я видела, что она не поняла. Но она поверила.
— Что это значит? — нахмурился Чача.
— Она решила, что я — знамение, — выдавила Камышинка.
