И тут Заян спас себе жизнь. Он нашел единственные слова, способные отвести от него неумолимый гнев Дориана.
— Именем нашего отца! Ради любви аль-Малика пощади меня!
Выражение лица Дориана изменилось, взгляд дрогнул, и он на дюйм отвел острие копья.
— Ты просишь суда отца, которого предал. Мы оба знаем, что это должна быть удавка палача. Если ты предпочитаешь такую смерть чистой смерти, которую предложил я, да будет так. Я дам ее тебе.
Дориан поднял копье и поставил его древко в кожаное гнездо за пяткой.
— Батула! — крикнул он и, когда копьеносец подъехал, приказал: — Свяжи этому пожирателю свинины руки за спиной, а на шею надень петлю.
Батула слез с седла, быстро связал Заяну руки и набросил на голову петлю. Конец веревки он передал в руки Дориану, и тот привязал его к луке седла.
— Встать! — рявкнул Дориан и дернул за веревку. — Я отведу тебя к принцу.
Заян дернулся вперед и побрел за верблюдом Дориана. Однажды он потерял равновесие и покатился по земле, но Дориан не придержал верблюда и даже не оглянулся, и Заян в рваной одежде, со сбитыми коленями, снова встал.
Не прошли они и мили по залитой кровью равнине, которую, словно плавник — прибрежный песок после бури, покрывали трупы турок, а золотые сандалии уже сорвало с ног Заяна, его ступни превратились в открытые раны. Лицо разбухло и почернело, оттого что веревка едва не задушила его, и он так ослабел, что не мог даже молить о милосердии.
Принц Абд Мухаммад аль-Малик во главе своей свиты въехал в Маскат. Горожане и придворные калифа аль-Узара ибн-Якуба отворили ворота и вышли встречать его.
Они рвали на себе одежду, посыпали себя пылью и пеплом в знак раскаяния и склонялись перед его конем, умоляя сохранить им жизнь, клялись в верности и приветствовали как нового калифа Омана.
Принц бесстрастно сидел верхом — величественная, благородная фигура, но когда к нему явился визирь его брата Якуба с грязным мешком через плечо, лицо аль-Малика стало печальным. Он знал, что в мешке.
Визирь вытряхнул мешок в придорожную пыль, и к ногам лошади принца подкатилась отрубленная голова Якуба и посмотрела на него тупыми остекленевшими глазами.
Седая борода калифа была грязной и спутанной, как у уличного нищего, и мухи жужжащим облаком садились на его открытые глаза и окровавленные губы.
Аль-Малик печально посмотрел на голову брата, потом на визиря и негромко заговорил:
— Ты ждешь, что одобрю убийство моего брата и то, что ты притащил сюда этот скорбный предмет? — спросил он.
