Я не буду объяснять тебе, что это значит, потому что Куш — святой по сравнению с твоим братом.
— Как нам бежать от него, если ты прикован к постели, Доули? Что нам делать?
Он негромко и настоятельно объяснил ей, что она должна сделать ради них обоих, и заставил повторить каждую подробность.
— Я дал бы тебе письмо, но не могу сейчас писать этой рукой. Ты должна будешь передать сообщение устно, но хорошо запомни его, иначе он не поверит.
У Ясмини был острый ум, и даже в смятении она все запомнила с первого раза, хотя ей трудно было выговаривать некоторые слова, которым Дориан ее научил.
Однако времени совершенствовать произношение у них не было.
— Годится. Он поймет. Теперь уходи! — приказал он.
— Я не могу оставить тебя, господин! — взмолилась она.
— Если ты останешься, Абубакер тебя узнает. В его когтях ты не поможешь ни мне, ни себе.
Она поцеловала его один раз, нежно, с любовью, потом встала, собираясь выйти, но снаружи послышался тяжелый топот, и Ясмини едва успела вернуться и накрыть голову и лицо шалью.
В этот миг клапан шатра откинули, и вошел Башир аль-Синд. Бен-Абрам попытался ему помешать, не подпустить к постели, на которой лежал Дориан.
— Аль-Салил тяжело ранен, его нельзя беспокоить.
Башир презрительно оттолкнул его.
— Идет военачальник Абубакер, посланник калифа! — сказал он Дориану, и выражение его лица было холодным и злобным.
Дориан понял, что Башир переметнулся на другую сторону и больше не друг ему и не союзник.
За ним в шатер вошел Абубакер и остановился, подбоченясь.
— Значит, изменник еще жив. Это хорошо. Аль-Салил, некогда аль-Амхара в зенане, где мы вместе играли. — Он саркастически усмехнулся. — Я отвезту тебя к калифу, ответить за измену. Мы выступим к побережью завтра на рассвете.
Снова вмешался Бен-Абрам:
— Благородный принц, его нельзя перемещать. У него тяжелая рана. В опасности его жизнь.
Абубакер подошел к постели и сверху вниз посмотрел на Дориана.
— Рана, говоришь? А откуда мне знать, что он не притворяется?
Неожиданно он протянул руку, схватил повязку, покрывавшую грудь Дориана, и одним резким движением сорвал ее.
Ткань прилипла к свежему струпу, и, когда его содрали, Дориан напрягся и охнул от боли. Из раны пошла кровь и потекла по его груди. В углу Ясмини сочувственно вскрикнула, но никто не обратил на нее внимания.
— Всего лишь царапина, — постановил Абубакер, делая вид, что осматривает открытую рану. — Этого недостаточно, чтобы уберечь предателя от правосудия.
