А уж кровь мерзкой жабы есть неоспоримый признак колдовства!
Мар-Самуил окунает тщательно заточенное воронье перо в черно-зеленую жидкость и рисует какие-то тайные знаки на листе египетского папируса… Закорючки, кружочки и треугольнички с точками внутри выстраиваются в стройную линию, наряду со словами, выведенными арабской вязью, но это письмо не прочтет ни один мудрец: разобрать его смысл сможет только тот, кому оно адресовано. Костлявые холодные ладони сворачивают папирус в трубочку и кладут на небольшой поднос с кабалистическими знаками по окружности, где уже лежит отрезанная голова черной жабы.
Бледные старческие губы неразборчиво шепчут какие-то странные слова, воздух в комнате будто густеет, время растягивается, а напряжение нарастает. Огонек смоченного оливковым маслом фитиля касается края письма, и оно с треском вспыхивает.
– Обращаюсь к тебе, великий Хазул[8], с просьбой продлить мои земные дни, а для облегчения жизни дать мне ученика и денег, – неожиданно громко говорит Мар-Самуил.
Папирусная трубочка чернеет, корежится, обугливается.
Вверх поднимается черный дымок с отчетливым запахом горящего мяса…
Чучело совы вдруг взмахивает крыльями, каркает ворон, летучая мышь нарезает несколько кругов, насколько позволяет веревка, отрезанная жабья голова несколько раз квакает. Мар-Самуил понял, что его услышали.
* * *Топот копыт приблизился, стали слышны гортанные крики и ржание. Преследователи остановились неподалеку и действительно спешились. Сквозь дыру в стене он увидел, как факелы рассредоточились: иудиты расходились с дороги в разные стороны, осматривая прилегающую местность.
Несколько огней направились к овчарне, то и дело ныряя к земле.
«Следы!» – с ужасом подумал юноша. Ветер постоянно выравнивает песок, засыпая старые следы, значит, они нашли отпечатки именно его ног…
Если бы сейчас появился волшебный джинн с предложением вернуть Кфира в шкуру раба и перенести в дом Авла Луция, который изощренно издевался и гнусно унижал его, юноша бы надолго задумался, и еще неизвестно – какой бы дал ответ…"
"Что же делать? Кому молиться? Зевсу-громовержцу, Яхве, Атону или новому святому – Иисусу? Эти имена он слышал от таких же рабов, которых Рим собирал со всего света.
Каждый из них имел своего Бога. А у него не было никакого… Но был магический перстень, который чрезвычайно ценил отравленный Марк! Не зря же! Обычная железяка не могла вызвать столь трепетного отношения…
Кфир быстро достал чужой талисман и надел на безымянный палец правой руки.
