Четыре факела, разрывающие тьму на другой стороне дороги, задрожали и стали приближаться: остальные иудиты бежали на помощь товарищам.
До них было не больше стадия, следовало быстро уходить. Но напарник Гершама, расставив руки и присев, пошел навстречу, как хозяйка, загоняющая в курятник отбившуюся курицу. Только в отличие от хозяйки в левой руке он держал факел, а в правой – длинный нож, лезвие которого зловеще отсвечивало желтыми бликами.
Но Кфир почему-то не испугался. Он много раз видел учебные бои римских солдат: они бились на мечах и кинжалах, метали копья, схватывались в рукопашную… И хотя сам он никогда не тренировался, сейчас тело действовало так, как будто за спиной у него были сотни выигранных схваток.
Присев, юноша сгреб горсть песка, швырнул в глаза противнику, а когда тот зажмурился, издал громкий пугающий крик, прыгнул влево, уклоняясь от инстинктивного выпада, и вонзил кинжал в левую часть не защищенной ничем, кроме капюшона, шеи врага. Тот захрипел, выронил нож, факел и упал на колени, а потом повалился на бок.
Кфир пнул его ногой, переворачивая на спину, и снял с шеи длинную цепочку, на которой висело нечто, напоминающее деформированный крест.
Пожар с треском прорвался сквозь пальмовую крышу, к небу взлетел столб огня, окруженный мириадами искр, и донесся отвратительный запах горелой человеческой плоти – это Гершам горел в геенне огненной…
Кфир бросился к дороге и помчался прочь. Сзади доносились злобные крики и топот ног преследователей.
Они неотвратимо приближались. Юноша бежал изо всех сил, хотя не знал, надолго ли их хватит. Разгоревшийся сзади пожар мятущимся неверным светом освещал местность, впереди маячила длинная изломанная тень. Это был он сам. Эх, если бы превратиться в бесплотное и неуязвимое существо, которому не страшны суковатые дубины и сточенные от долгого использования ножи иудитов…"
"Но тут послышался тяжелый стук копыт. Кфир обернулся. Слева ярко пылала овчарня, а по дороге стремительно приближался кусок мрака, который раскидал факелы преследователей и через секунды материализовался в черного всадника на огромном вороном коне, каких вчерашний раб не видел даже в конных легионах Рима.
Наездник тоже был огромен. Черный плащ сливался с чернотой ночи, даже лицо не белело в тени капюшона.
Конь затормозил так резко, что из-под подков вылетели снопы искр, как будто под ними была не каменистая иудейская земля, а сплошной римский булыжник.
