Ощущая как, волосы на загривке шевелятся и по телу врассыпную ползут мурашки, я лихорадочно нашариваю за спиной круглую ручку, хватаюсь за неё, чтобы прокрутить и бежать отсюда как можно скорей.
Но самое страшное остаётся позади. Тяжёлая волна страха отступает, скатываясь по телу вниз, стоит знакомым рукам накрыть мои плечи и окутать своим успокаивающим теплом.
Я ведь знала, что тут может быть только он, но в последнее время я перестала верить даже железобетонной правде. Я так часто попадала в различного рода передряги, что теперь от всего жду неприятности, даже от самой себя.
Легонько приобняв меня за талию, Эмир на мгновение включает слабый свет в захламлённом помещении. Только лишь для того, чтобы я удостоверилась в своей безопасности. Он вновь прикладывает палец к губам и, дождавшись от меня кивка, нажимает на выключатель, окутывая помещение темнотой.
Зрение постепенно привыкает к полутьме. Эмир по-прежнему не произносит ни единого слова, но не скажу, что в коморке слишком тихо. За дверью царит атмосфера праздника и безудержного веселья: лязганье бокалов, завывание песен и всеобщее улюлюканье разбавляет только отяжелевшее дыхание Эмира, опаляющее кожу лица, и бешеный ритм моего сердца, подстраивающийся то ли под мелодичную трель свирели, то ли под его дыхание.
К своему стыду, это реакция не на пережитый страх, а на волнующую близость Эмира. Разум, как и сердце помнят ту боль, они живут с ней по сей день, но телу моему совершенно плевать, что когда-то его предали. Тело моё больше не чувствует душевных терзаний.
Оно имеет другую память, но такую же долговременную.
Его близость становится слишком тесной в буквальном смысле, а телесный контакт — самым что ни на есть прямым, и за неимением зрительного прикосновения кажутся куда более осязаемыми."
"Сначала Эмир не напирает. Он поочерёдно проверяет мои карманы, а я безропотно позволяю. Следом он заводит руки за спину и обшаривает каждый миллиметр моего тела. Не найдя ничего такого, что могло бы вызвать у него подозрения, он дотрагивается до моих ушей, с осторожной нежностью ощупывает мочки, пальцами обводит раковины, но и тут не находит никаких украшений.
С ушей он плавно спускается на шею, обнимает её пальцами, касания становятся навязчивыми. Кажется, Эмир слегка забывается: он невесомо очерчивает линию выпирающих ключиц, учащая мой и без того лихорадочный пульс и плавя последние клетки мозга.
Эмир крадёт у меня дыхание, когда рука его наглым образом пробирается в скромный вырез на груди.
