Вы меня понимаете? Потянув за ту ниточку, которую я вам только что дал, вы с вашей хваткой и упрямством в конце концов доберетесь и до учебного центра, и до организаторов и руководителей программы. И тогда могут начаться перетряски всякого рода, в том числе сменится аппарат исполнения программы, а также источники финансирования. И я уже не смогу быть уверен в том, что мне снова удастся договориться о взаимовыгодном перемирии с государством. Если же я умру, другое дело.
«Он умрет, – вдруг отчетливо поняла Настя. – Он ни на что не надеется и готов к концу.
Именно поэтому он и рассказал мне все это. Если бы в нем теплилась хоть капля надежды, он ни за что не дал бы мне эту информацию. Вероятно, он знает о своей болезни куда больше, чем окружающие. И на бессмысленную с его точки зрения операцию согласился только для того, чтобы не расстраивать близких. Пусть тешат себя иллюзиями. Но если я ошибаюсь и он надеется выкарабкаться, то, выходит, Денисов считает меня полной идиоткой. Потому что только полному идиоту можно доверять такую информацию и быть уверенным, что тот не воспользуется ею исключительно из доброго отношения.
Неужели он так высоко оценивает степень своего влияния на меня и думает, что я никогда не сделаю ни полшага ему во вред?»
– Эдуард Петрович, простите за вопрос, вы давно болеете? – спросила она неожиданно."
"Денисов медленно повернул к ней свою крупную седовласую голову и внимательно посмотрел прямо в глаза. В этот момент Настя подумала, что он видит ее насквозь и смысл бестактного вопроса ему предельно ясен.
Так оно и оказалось.
– Нет, дорогая моя, болею я всего четыре месяца. Вы сами видите, во что за эти четыре месяца я превратился. Болезнь прогрессирует очень быстро. Если не делать операцию, то жить мне осталось совсем немного. Может быть, всего несколько недель.
– Но если операция пройдет успешно?
– Перестаньте. – Он поморщился и снова сел прямо, уставив неподвижный взгляд на пушистые елочки. – Неужели вы верите в это? За четыре месяца организм настолько прогнил, что сердце не выдержит даже двухчасового наркоза.
Я с каждым днем слабею, чувствую себя все хуже и хуже, и это означает, что метастазы ползут в разные стороны с огромной скоростью. Их уже ничто не остановит. Вы меня простите, Анастасия, я знаю, вам куда легче было бы разговаривать со мной в другом тоне и в другом ключе, поддерживать во мне надежду и слушать, как я строю планы на будущее. По крайней мере вам было бы понятно, что и как нужно говорить.
