Ну конечно, подумала Настя, по моим замашкам он, наверное, решил, что я сижу не меньше чем в «шестисотом» «Мерседесе», а уж никак не в отечественном автомобильчике, да еще и не мытом. Она полезла в сумку и достала кошелек.
Официант неуверенно подошел к ней и протянул поднос в открытое окно.
– Спасибо, – сухо сказала она, – чашку потом занесу. Сколько с меня?
– Тридцать тысяч.
Это было нагло, но Настя смолчала, бросила на поднос три купюры, забрала кофе и бутерброд с осетриной. Будем считать, что это с наценкой за обслуживание на улице.
Она сделала пробный глоток и поморщилась. Кофе был горячим, но невкусным и некрепким. Вот тебе, Каменская, злорадно подумала она, получай свое пойло по цене бриллиантов, будешь знать, как выпендриваться.
Откинувшись на мягкую спинку сиденья, она медленно жевала бутерброд, запивая его невкусным кофе, и думала о смутившей ее бутылке из-под виски. Бутылка как бутылка. Светлые части рисунка на этикетке закрашены простым карандашом. У некоторых людей есть такая привычка: в задумчивости или во время разговора штриховать рисунки, причем любые, и на этикетках спичечных коробков, и в газетах или журналах, и на календарях.
Короче, что под руку попадется. Конечно, люди, использующие для этого этикетки на бутылках, встречаются куда реже, но Настя была уверена, что видела такого человека. И это не давало ей покоя. Штриховать этикетку могли либо сам Баглюк, либо тот, с кем он пил в промежутке между посещением Петровки и аварией. Но с журналистом она никогда не бывала в одной компании, более того, вообще не была с ним знакома, стало быть, если у него и была манера водить карандашом по рисункам, то видеть это Настя никак не могла.
А она видела. Могла бы поклясться, что видела. Но где? Кто это был? Память отказывалась подчиняться, а настроение портилось все сильнее. Она не пыталась себя обманывать и потому знала: если вместо того, чтобы вспомнить, она расстраивается, это означает, что память хочет спрятать в своих глубинах что-то очень неприятное.
Подсознание не выпускает на свет божий эту информацию, потому что она опасна. Убийственна. Или просто неудобоварима и тягостна."
"Она даже не заметила, как подошел улыбающийся Коротков, неся в одной руке пакет с вещами Баглюка, а в другой – кусок торта на картонной тарелочке.
– Это что такое? – изумленно протянул он, глядя на чашку.
– Это был кофе, а теперь пустая посуда.
– И откуда?
– А вон оттуда, – она показала на дверь под вывеской, – от некоего Смирнова.
