– Что?
– База велела этих, – он неопределенно мотнул головой, указывая на заднее сиденье, – привезти. Садись, поехали.
– Куда вы нас повезете? – осведомилась Ира по-прежнему миролюбиво. И снова Парыгин удивился ее спокойствию, а еще тому, что маленькая девочка по имени Лиля не выказывала ни малейшего страха или беспокойства, как будто ежедневно возвращалась домой за полночь и примерно через день с ней случались инциденты вроде сегодняшнего.
– В отделение проедем, – коротко ответил паренек, усаживаясь впереди.
* * *"
"Опыт борьбы с душевной смутой и тоской был у Насти Каменской богатым, другое дело, что она бывала зачастую слишком ленива и не хотела предпринимать активных действий по выведению себя из этого противного состояния, надеясь на то, что «само пройдет, если лишний раз не трогать». Само, однако, в этот раз не проходило, более того, болезнь явно прогрессировала, и хотя Настя стала чувствовать, что привыкает к ней и уже готовится жить с этим до конца дней своих, она не могла не отметить, что на самом деле все идет хуже и хуже.
Безразличие к работе переросло в апатию, когда не хотелось не только двигаться (это-то как раз было для ленивой Насти совершенно нормальным), но и разговаривать, а затем и думать, что было уж совсем необычно. Все попытки выдерживать ровный голос и мирные интонации при телефонных разговорах с мужем и матерью заканчивались тем, что она, положив трубку, шла в ванную замазывать йодом следы от собственных ногтей, которыми впивалась во время этих бесед то в ладони, то в предплечья, то в ноги.
Сегодня вечером, придя с работы, она посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. Из стеклянной глубины на нее смотрела жуткая старая бабка, прожившая на свете сто двадцать четыре года и полностью утратившая интерес к жизни и способность получать удовольствие от чего бы то ни было. Такая безразличная бабка, дотягивающая с трудом и плохо скрываемым раздражением от всего надоевшего свой долгий и скучный век. «Это не я, – ошеломленно прошептала Настя.
– Какой кошмар. Не может быть, чтобы это была я». Она так расстроилась, что опрометью бросилась в комнату, где не было ни одного зеркала, упала на диван, зажмурившись и закрыв лицо ладонями, и замерла в неподвижности. Но через пятнадцать минут открыла глаза, встала и громко сказала:
– С этим надо что-то делать.
Звук собственного голоса показался ей отвратительным, а произнесенные вслух слова – глупыми и никчемными.
