– Как ее зовут? – спросила Ксюша, поскольку тишина становилась невыносимой.
– Мимоза. Мимочка. Гадостная тварь, честно говоря. И не хмурься, все это ненадолго. Ну, побудешь пару деньков в гостях. Что тут такого?
Ничего. Наверное.
Вот только не отпускает Ксюшу ощущение, что сделала она наиглупейшую глупость. Ладно, в любом случае запирать ее никто не станет, и в любой момент Ксюша вполне способна вернуться домой. Разве она могла предугадать, что этой же ночью, даже не ночью, а под утро, в ее квартире начнется пожар…"
"Домой Петр спешил.
Впрочем, он никогда-то и не умел быть медлительным, всякий раз торопился, да и других поторапливал. Те, кому случалось быть при царе долгое время, к спешке этой были привычны и на подъем легки, что же до бояр, то уж они-то не особо спешили Москву покидать… но научился Петр не слышать их жалоб, стенаний… Спешил.
Возвращался с победой, и она окрыляла. Ведь не верили… свои, близкие, и те сомневались, что удастся его затея, помнили минувший год и позор превеликий, грохот пушек турецких, дым, стлавшийся по-над полем, отравляя дыхание, страх людской, солдат, упавших на землю, зажимавших уши, страшившихся сделать хоть шаг…
Тогда, глядя, как гибнет его войско, Петр испытал не гнев, но растерянность: как возможно подобное? Ведь воевали, всегда воевали, а тут…
…Гниль подточила великую Россию, изнутри ее разъела, как разъедает, бывало, могучие деревья, вычищая самую середку и оставляя лишь тонкий слой коры.
И стоит дерево, качается, будто цельное оно, но ветер подует – и с треском ствол падет, в щепу рассыпаясь.
Так и его страна: помнит еще о былом величии, о том, что грозны были войска и неприступны рубежи, памятью сугубо существует, не замечая, насколько слаба становится. Но сколько бы бояре ни надували щеки, как бы страстно ни твердили, что все идет по заветам отцовским, а то и дедовым – и, значит, единственно верным путем, – Петр сам теперь узрел – лгут! Ему ли, сами ли себе, но… сколько пройдет времени, прежде чем чужаки, на рубежах стоящие, узреют сию внутреннюю слабость великой некогда державы? И что тогда?
Ринутся стаей, норовя ухватить кусок побольше, послаще… а войско славное, стрелецкое, сломается при первом же ударе.
Менять надобно.
Все менять, не только войско.
И Петр, уже осознавший необходимость этих перемен, но страшившийся тронуть великую махину державы, вдруг понял: нельзя и далее медлить. Оттого и в шепот Лефорта, верного соратника, стал вслушиваться.
