Не заступится Господь за страдалицу…
– Не бойся, царица, – осмелев, зашептала старушка, поглаживая унизанную перстнями ладонь Евдокии. – Не будет в том греха великого. Монсиха – безбожница, отступница, не ведает истинной веры. Да и поговаривают… – Старушка понизила голос, заставляя Евдокию наклониться: —…Сама она черным колдовством балуется! Держит при себе ворожею, про которую говорит, что, мол, это святая женщина, которая в вере ее наставляет…
Врут?
А если и правда наставляет? Если перейдет Монсиха в православную веру, то… царица Анна…
Засела мысль в голове, застучала в висках молоточками.
– Зови, – велела Евдокия, преодолевая последний страх. – Зови немедля!
Чернокнижница оказалась женщиной нестарой, с темным носатым лицом и бровями, сросшимися в одну линию. Она шла, прихрамывая на левую ногу, и руку иссушенную, выкрученную, будто старая ветка, прижимала к груди.
– Здраве будь, матушка, – сказала чернокнижница, кланяясь до самого пола. – Поведали мне о твоем горе. Помогу. И не бойся, не на тебя сей грех ляжет.
Завтра сходи к заутрене да щедрую милостыню раздай, пусть молятся за тебя людишки. Тем и очистишься.
– А ты?
– А я… я уж как-нибудь. – Узкие губы сжались в линию. – Сядь на лавку, матушка…
Евдокия села, и давешняя старушка, пристроившись у нее в ногах, принялась растирать ладони царицы, приговаривая:
– Все ради тебя, ради сыночка твоего… Господь, Он правду видит…
Чернокнижница доставала из сумы самые разные предметы: чашу, будто бы серебряную, но кривобокую.
Склянки, мешочки, черные свечи, небось из человечьего жира топленные… запахло сушеными травами.
– Не думай обо мне, матушка, – сказала она с насмешкой, – о ней думай, о разлучнице…
Пошла она вокруг стола, плеснула в чашу из одной склянки, из другой… сыпанула щепоть белого порошка, и взвился дым."
"– Думай, думай…
Думала Евдокия, вспоминая обиды, собирая одну за другой, словно нищенка – копеечки. И вот уже встало перед ее глазами лицо Монсихи: белое, бледное, точно блин недопеченный.
Смотрела царица в глаза ее бесстыжие, и руки сами тянулись выцарапать их.
Звучал в ушах низкий голос чернокнижницы.
И вот встрепенулись огоньки черных свечей, завоняло…
– Руку…
Будто во сне, не смея не подчиниться, протянула Евдокия руку и вздрогнула от быстрой боли: проколола чернокнижница палец острою булавкой и подхватила капельку крови в чашу.
– Так оно верней…
Вновь заохала, захлопотала старушка, но Евдокия отмахнулась от нее.
