На Монсихе, немке, которая тебя приворожила… Будь она проклята!
– Замолчи!
– А не то что?
Никогда-то прежде не смела Евдокия перечить царю, все надеялась на милость, на понимание, на каплю жалости, однако верно говорят, что каменным сделалось сердце царя. Да и то, было ли в нем хоть когда-нибудь место для несчастной Евдокии?
– Не боюсь я тебя больше, – сказала она, проглатывая обиду. – Сгубил ты мою жизнь, сгубишь и свою. Ну да Господь тебе судья.
Развернулась и ушла.
В монастырь? Что ж, пусть так, вряд ли в монастыре будет хуже, чем тут, где она, царица, была словно нищая приживалка… так она себя утешала.
И не прошло недели, как отправилась подвода в Суздаль, увозя Евдокию. Ровно сидела царица, никто не увидел ни слезиночки, не услышал ни жалобы. Да и сама она испытывала уже не обиду – странное, неведомое ей прежде облегчение, будто избавилась она не то от тяжкой болезни, не то от повинности.
Что ее ожидало? Евдокия не знала.
Однако помнила слова: за все воздастся. И не только ей, несчастной.
Так пусть же остаются, живут как умеют… счастья на чужих слезах все одно не построить."
"Новая жизнь началась для Анны, разделенная на две половины. В одной присутствовал Петр с его неожиданными визитами, сопровождавшим царя шумом, суетой, бестолковостью. В другой – были покой и Кенигсек. – Оставь его, – шептали и Модеста, и матушка, дрожа при одной мысли, что царь узнает об этакой измене. – Опасно! Не зли царя! Донесут!
Доносили, впрочем, как и обо многих других мужчинах, которые появлялись в роскошном доме Анны.
И царь лишь отмахивался от сплетен.
Верил.
Но всякий раз, выбегая ему навстречу, заглядывая в круглые кошачьи глаза, Анна цепенела: а ну как прознал? Вдруг приехал не для того, чтобы обнять ее, расцеловать в щеки, царапнув кожу колючими усами, обдав ее запахом вина и табака, но за местью.
А был он мстителен.
И злопамятен.
И, верно, следовало бы ей послушать матушку. Анна всякий раз, готовясь ко встрече с любовником, давала себе слово, что уж это-то свидание станет последним.
Но не находила сил.
Требовала ее истерзанная душа счастья.
– Поздно, – шептала Апраксия, раскладывая карты. – Что сделано, того уж не воротишь, выбрала ты, красавица, дорогу, по ней и пойдешь. Но береги царский подарок, пока он при тебе будет – оборонит тебя… хоть сколько-то оборонит.
Анна знала, что речь идет о шкатулке, уже изрядно позабытой – хватало и иных даров, – и клялась, что сбережет ее.
