На самом же деле теперь вид этой вещи вызывал у нее престранное неприятие. Анне была отвратительна нарочитая дешевизна шкатулки, и та простенькая мелодия, что пряталась в ней, и стеклянное озеро, и лебеди, и лодочка с фарфоровой девой. Ей хотелось взять шкатулку и ударить ее о пол, чтобы в щепки, вдребезги, чтобы себя самое высвободить из деревянного этого ящика…
…не деревянного – каменного, называемого домом.
Он роскошен. И так похож на тюрьму…
– Это у тебя нервическое, – сказала сестрица, когда Анне случилось ей пожаловаться.
– Попей капли для сна, и все пройдет.
В снах теперь было вовсе от теней не протолкнуться. И уже не просили у Анны – требовали. Она же раздавала им червонцы, которые черпала из бездонного ведра…
И наяву ей было не легче.
Череда просителей вновь потянулась к дому Анны, и матушка принимала всех ласково…
Когда все это закончится? Анна знала ответ: никогда.
– И что тут плохого? – удивлялась матушка. Теперь она редко приходила к Анне с просьбами, действуя одним лишь ее именем.
– Мы помогаем людям, а люди помогают нам…
Она все еще собирала деньги, складывая их в чулки, которые по старой памяти сама чинила, хоть в доме достаточно имелось слуг.
– Вот станешь царицей, все тогда переменится! – повторяла матушка, желая утешить Анну. А та с превеликим трудом слезы сдерживала. Больше не манила ее царская корона, напротив, пугала тяжестью своей, варварской нарочитой красотой и мертвенностью металла.
А Франц, верный друг, способный ее утешить и дать совет, умер.
Не ко времени.
Нелепо как-то, был же он недавно весел, смеялся, устраивал в огромном доме своем балы… новую любовницу завел, юную совсем… а то и не одну, но об одной особо говорили… и Анну называл красавицей. А потом взял – и умер. И горе, которое испытала Анна при известии о смерти Лефорта, было искренним, глубоким. Пожалуй, ненадолго, но горе это сблизило ее с Петром. Он притих, тоже словно растерялся, но оправился скоро: не умел горевать долго, да и многое сделать желал.
Вскоре Петра всецело захватила новая война – со старыми обычаями и порядками, которые он желал извести, и немедленно. Страстная его натура не хотела мириться с неторопливостью России, и Петр злился, порою доводя себя до неистовства.
– Они ничего не желают слушать! – жаловался он Анне, и та сочувствовала ему, спешила утешить, хотя более всего желала бы, чтобы уехал он. Тогда бы в дом вернулся покой, пусть и недолгий.
