Мыловарня леди Мэри

- Мария Львовна, - разбудил меня голос жениха, - что вы здесь делаете?!

Слезы навернулись на глаза сами. Я снова расплакалась, жалуясь жениху на ночное происшествие. Чем дольше я говорила, тем больше мрачнел жених. Кажется, менестрелю не поздоровится.

- Мария Львовна, - заговорил он, когда я закончила рассказ, - вы правильно сделали, что не стали поднимать шум. Это погубило бы вашу репутацию. И простите меня, это мой недосмотр, и моя вина. Я должен был подумать о подобном шаге. Я сегодня же прикажу перевести вас в покои рядом с моими, чтобы самому следить за вашей безопасностью.

Еще вчера бы стала возмущаться, но сегодня радостно закивала, соглашаясь, что защита мне необходима.

От нервных переживаний меня снова трясло, как в лихорадке. Мне совершенно нельзя нервничать. Я с трудом, с поддержкой раненного и привычно замолчавшего жениха, доползла до своих покоев, где бегала всполошившаяся и проспавшая все на свете мама-Васка.

Через полчаса я лежала в постели напившись успокоительного отвара, и думала о том, что произошло за эти короткие сутки.

О том, как все изменилось.

Мой жених оказался не такой уж сволочью, как мне казалось раньше. Более того, оказалось, что я перестала воспринимать его врагом... привыкла к нему... начала искренне переживать за него... и, хотя меня до сих пор трясет, как вспомню, что за свободу должна отдать ему половину своего состояния, он уже не кажется вселенским злом.

Молчаливый? да. Чересчур сдержанный? Тоже да. Холодный и бесчувственный? Три раза да.

Но не злой, не подлый и не такая уж сволочь, как кажется на первый взгляд.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

Может быть папенька и все остальные правы, не так уж и плох этот мужчина в качестве мужа. Нет, любви у меня к нему нет. Но я пока еще никого в своей жизни... в двух своих жизнях не любила так, чтобы потерять голову. Может быть я просто не способна к таким чувствам?

А мой жених с чисто практической точки зрения, весьма подходящий кандидат в мужья.

.. хотя бы потому, что отлично справляется с ролью хозяина поместья и не ограничивает мою свободу... Ведь мог бы он, к примеру, договориться с падре, чтобы тот не беспокоился о моей дееспособности, и отдать церкви такое пожертвование, чтобы оно перекрыло обещанную десятину? Запереть меня в детской половине и не позволять ничего больше, чем гулять в саду и сходить с ума от скуки? Мог. И тогда никакой шантаж бы не помог, никакой откуп половиной моего состояния.