Но я нисколечко на Женьку не разозлилась и даже не сделала ей замечания, ограничившись легким намеком: мол, отчего это некоторым людям не спится даже в отпуске? К намекам Женька осталась равнодушна и начала без предисловия:
— Анфиса, у меня в нашей спортшколе хорошая знакомая трудится. Вовку Северцева помнишь?
— Ну…
— Его сестра."
"Вовку Северцева я помнила очень даже хорошо, года три назад Евгения Петровна встретила его во время одной из своих творческих командировок на овощную базу. Вовка работал там грузчиком и вместе с базой хирел и нищал на глазах, а в свободное от основной работы время, которого было более чем достаточно, писал прозу и стихи, сплошь состоящие из матерщины.
Женька извлекла из недр своей памяти слово «постмодернизм» и принялась активно пропагандировать Вовкино творчество. Не то чтобы моя подружка совсем дура, нет, проблески здравого смысла иногда радуют, правда нечасто, но к творческой интеллигенции она относится с особым трепетом, и трепет этот буквально не знает границ. К этому следует добавить, что Вовка был высок, строен, красив и к тому же блондин, а блондины в Женькиной жизни всегда играли роковую роль.
В общем, подружка совершенно потеряла голову от любви к поэту-матерщиннику, при этом она параллельно крутила роман с режиссером нашего драмтеатра. Тому перевалило за шестой десяток, был он нудным, бездарным и об этом подозревал, а от Женькиных прелестей прямо-таки свихнулся и принялся безумствовать. Коварная Женька решила обратить безумства одного возлюбленного на пользу другому и надоумила Вовку написать пьесу, что тот скоренько и сделал.
Основным достоинством трагедии, как он ее обозвал, была все та же матерщина. Шедевр назывался «Апокалипсис душ», и речь в нем шла о двух алкашах, которые, заночевав на скамейке в парке, рассказывают друг другу историю своей жизни. Вторым этапом грандиозного Женькиного плана было уговорить режиссера поставить эту пьесу на Малой сцене. И он ее поставил. Можете представить, как далеко к тому моменту зашло его сумасшествие.
Пьеса произвела впечатление: ни один из сидящих в зале не смог досмотреть ее до конца, хотя излияния двух алкоголиков были изрядно разбавлены музыкой (громкой) и двумя почти голыми девицами, которые, бог весть по какой нужде, время от времени появлялись из-за кулис и замирали в очень странных позах. Как выяснилось позднее, именно они и были душами тех самых алкоголиков. В общем, талант драматурга и талант режиссера сделали свое дело: видеть это было невозможно.
