На изломе алого

Сентябрьская прохлада ночи не приносила облегчения, накрапывающий дождь не заставлял торопиться. Мне снова некуда и не к кому было возвращаться. Хотелось кричать.

Или выть.

Мерцающий свет неясно забрезжил вдалеке. Вспыхнул вдруг неярко в знакомом окне, как секундное марево. Четвертый этаж. Квартира Шевцовых… Алька!

И я закричал. Рванулся вперед, сорвался с места, еще не успев поверить глазам. Бежал как проклятый, повторяя имя, даже когда свет исчез. Ворвался в подъезд, в двери опечатанной квартиры, в которой кто-то давно сломал замки и изувечил мебель.

Как вихрь влетел внутрь и… ударился, разбился о пустоту.

Никого. Немая тишина. Холодный мрак чужого дома, темнота и запах старых стен.

- Алька…

Не знаю, как я очутился в незнакомом дешевом баре и не помню что пил. Хотелось вместе с болью стереть из этого мира себя и воспоминания. Забыться и сдохнуть.

- Эй, парень, кажется, я тебя знаю. Точно, гитара! Слушай, плачу наличкой, давай-ка сыграй моим друзьям…

- Да пошел ты!

Не помню, с кем дрался и как вернулся к дому.

Как поднялся на крышу. Помню, как кричал, что есть силы, когда боль затопила грудь.

- Алый, где ты?! Алька! Алька!

И, кажется, выл, стоя на коленях, царапая пальцы о шершавый битум. Как встал на край крыши, раскинув руки, совсем как она когда-то, а темнота в мутных пятнах фонарей кружилась внизу – алчная и голодная. Сулящая забытье. А вдруг и у меня получится раскинуть крылья и улететь? К ней! К моей Чайке. Я так устал быть один.

Я с благодарностью встретил ветер с дождем, ударившие в лицо.

С криком бросил гитару…

- Дурак! – чья-то рука вцепилась в загривок жесткой пятерней и грубо сдернула с края. Хриплый голос глухо сказал за тяжелым вздохом (а может, мне лишь почудилось), отшвыривая меня назад: - Не смей, щенок! Она сильная, она выживет. Должна выжить!

Выживет. Где же в этом чертовом мире был ад, в котором ее держали? Знать бы где."

"Я ввалился в квартиру родителей, в дом, который больше не был моим, и сполз по стене. Я все реже сюда возвращался.

Откинув затылок, закрыл глаза. Рваная куртка оголяла плечо, сбитые в кровь пальцы сжимали лацканы. Мир вращался вокруг меня – тяжелый и гулкий, хранящий эхо моего крика, так и не отпустив.

- Сынок, - шаги матери раздались в прихожей, и послышался плач.

- Не подходи.

- Игнатушка…

- Ира, не надо. – Отец. Вышел из спальни и обнял мать за плечи. Подтолкнул в комнату. – Иди, Ира, прошу тебя, я сам с ним поговорю.

- Ваня, посмотри на него.