Может быть, и мне стоит попробовать воспользоваться советом Антона?
– Я люблю шутить, – кивнул Кирилл. – Но сейчас серьезен.
– Ты помнишь, что в тот раз забыл у нас кое-что? – спросила я.
– Помню, – не стал скрывать он. – Я оставил у вас свою малышку. Когда-то я отдал за нее последние деньги, что у меня были.
И мне вдруг до ужаса захотелось, чтобы он забрал забытую вещь.
– Я была бы рада, если бы ты взял ее обратно, – продолжала я. – Подождешь? Я сейчас вынесу.
Кирилл кивнул. А я пошла к подъездной двери.
– Ты же вернешься? – окликнул он меня. Я молча кивнула.
– Иначе я постучусь к тебе в окно, – пообещал парень. И я уже не знала – то ли это шутка, то ли правда. Я чувствовала, что больше не понимаю его.
Вернулась я спустя пять минут, неся гитару фирмы Taylor – ту самую, которую Кирилл когда-то забыл у нас: из черного дерева, с аэрографическим изображением паука с ангельскими крыльями. Я думала, что Кирилла уже не будет, но он все так же стоял и ждал меня, засунув руки в карманы.
– Вот, – сказала я, отдавая гитару ему.
– Возвращаю. Она слегка поцарапана, но вроде бы с ней все в порядке. Знаешь, я хотела бы вернуть тебе твои подарки, но не могу – я хочу, чтобы они напоминали о том друге, который у меня был. Спасибо, хоть и ты не считал меня своим другом, а дорогой к мести Антону. До свидания, Кирилл. Я была рада нашему общению.
Я развернулась, но он схватил меня за руку.
– Катя! Ты не понимаешь.
Это ты не понимаешь.
Я вырвала ладонь из его пальцев, понимая, что все это – неправильно.
Да и ощущение того, что со мной играют, не покидало.
– Возможно, где-то неподалеку стоит человек с камерой и скоро у Антона появятся снимки, где ты держишь меня за руку, – горько сказала я, вспомнив, что Тропинину присылали снимок, где я сидела на коленях у Кезона во время фан-встерчи. – Не надо со мной играть.
Я не жертва.
– Вся жизнь – игра, – исказила лицо Кирилла улыбка. – Только я играю по-честному, а твой Антон – нет. Катя. Катя, если ты так решила – прекратить общение, поцелуй меня на прощание? Чтобы у нас был и первый поцелуй, и последний.
– Ты смеешься? – закричала я.
И он правда рассмеялся.
Не желая больше слушать его, я спешно ушла под раскат грома и краем глаза увидела букет белых роз, мокнущих в урне.
Это было ужасно знакомо, но почему-то не вызывало жалости – лишь сердило, как плохой спектакль.
На следующий день, серый и беспросветно тусклый утром, но теплый и солнечный вечером, мне позвонила мать Антона.
