– Мой друг знал про нее. И ничего не говорил.
– Узнал? – спросил светловолосый музыкант отрывисто.
– Узнал, – согласился Арин.
– Как?
– Какая разница? Само пришло. Видимо, – усмехнулся Арин, – подошло время. Для правды.
– Поэтому и улетел? – спросил Кей, пытаясь понять, когда это произошло. В последнее время, после того, как они вернулись со свадьбы Синего, с Арином что-то произошло, но что, Кей понять долго не мог. Потом Арин в один момент сорвался и улетел. А сегодня вернулся и дал ему по морде.
Теперь понятно почему.
– Ты встречался с ней, – не спрашивал, а скорее утверждал Кей.
– Да.
– И как все прошло? Расскажи уроду-другу.
Арин пожал плечами. Он достал сигарету и закурил, выпуская в темную ночь клубы белого терпкого дыма.
– Тут высоко. Город как на ладони.
Кей нахмурился, глядя на друга.
– Устал падать, – сообщил тот, задумчиво коснувшись разбитой скулы. На лице его был отек от ударов – лед не особо помог. Но глаза оставались спокойными, хоть и уставшими.
* * *После того как в порыве гнева Алина рассказала ему про Ольгу, Арин пришел в бешенство.
И просто покинул дом близнецов, чтобы дать себе время остыть и банально не ударить сестру. Тогда он еще не знал, что и лучший друг был в курсе происходящего.
Арин, ничего не замечая из-за гнева, сел за руль, но, тотчас врезавшись в стоящую рядом машину, понял, что не сможет вести, а потому вышел из автомобиля и пешком пошел прочь. Он покинул поселок, не ощущая на себе удивленные взгляды охраны, и зашагал вдоль пустой темной трассы, чувствуя, как внутри все плавится от праведного гнева.
Арин умел сдерживать себя. Почти всегда он умело держал свои эмоции под контролем, четко осознавая это и разрешая им вырываться наружу лишь во время концертов, когда из спокойного парня порою превращался в настоящего психа: прыгал в толпу фанатов, хэдбенил[4] по полной, разбивал гитары – позволял своему внутреннему черному демону неистовствовать, наслаждаться агрессией, драйвом и упиваться громкими криками и восхищенными взглядами людей, зачарованных музыкой.
И после концертов Арин не сразу приходил в себя, слабо ощущая грань между обычной жизнью и сценой. Иногда он вел себя как животное – позволял себе такие вещи, на которые бы решились далеко не все. Но когда приходил в себя, когда становился самим собой, никогда не чувствовал стыда или угрызений совести – знал, что ему необходимы такие разрядки.
Музыка стала его частью, бежала по его венам, билась в груди вместо сердца.
