На один раз

Он уехал с вечеринки сразу, как только смог, надеясь выкинуть Александру Квятковскую из головы, и никогда больше о ней не думать. Она дочь Эдуарда Квятковского, рождённая от него, воспитанная им, преданная ему, а значит, такая же.

Когда несколько месяцев спустя в бухгалтерских выписках «ТОР-Групп» появились расхождения в расчётах с «КВ-банком», Гросс взял на личный контроль эти счета и стал терпеливо ждать, провоцируя папенькиного сынка продолжать. И тот, как глупый карась, попался.

Собственно, то, что Александра Квятковская здесь и нервно теребит верхнюю расстёгнутую пуговичку блузки, наверное, закономерность.

Она — часть планов её отца. Его оружие.

Так стоит ли из-за этого расстраиваться?"

"Что все продаются и все покупаются для Давида не новость. У каждого есть своя цена. Родные, близкие, друзья, женщины — в жизни Давида не было никого, кто его не предал и при удобном случае не ударил в спину. Эти уроки он усвоил давно, и больше не доверял никому, особенно женщинам.

Большинство из них интересовали только его деньги, остальным, что, возможно, искали чего-то другого, он не давал шанса сам.

Его устраивали самые короткие отношения без обязательств — на один раз. Это стало его религией и его образом жизни. Что, собственно, не сильно огорчало Давида — всё остальное ему заменяла работа. Давид Гросс был законченным трудоголиком и не стеснялся признаться в этом.

Словно напомнив, что он отвлёкся, на столе зазвонил телефон.

— Гросс, — ответил он, благодарный неожиданному звонку за передышку.

Этих пары секунд ему хватило, чтобы прийти в себя. — Я ему перезвоню, — ответил он секретарю и положил трубку.

Обогнул стол, поднял упавший на пол шарфик, демонстративно поднёс к лицу, вдохнул запах. Тонкий шёлковый лоскут ткани пах духами, в которых Давид совершенно не разбирался, а ещё чем-то грустным — той девушкой, что навсегда осталась для него виденьем.

Он подошёл к Александре вплотную. Заглянул в глаза.

Чего он прошлый раз не рассмотрел — это их цвет.

Давид ждал зелени, но не угадал: они были ореховые, почти янтарные, совсем как оникс на его столешнице. С цветовыми переливами, завораживающим узором, чередованием прожилок. Медовые, колдовские.

— И что ты можешь мне предложить, девочка? — спросил он с издёвкой, словно узнавал цену.

Её губы дрогнули, напомнив Давиду, что когда-то он считал их нецелованными. Они и сейчас, два года спустя, выглядели такими же, что лишь доказывало — он ошибся.